Олег Смирнов – Прощание (страница 21)
– Родина этого не забудет, – сказал Белянкин.
Наверху загрохотало, с потолка сорвались капли. Скворцов и Белянкин, переглянувшись, заспешили из подвала. Скворцов выходил, и его будто подталкивали в спину взгляды остающихся в подвале. А может, напротив, притягивали магнитом, не отпускали? Потому-то он и торопился, и старался удержать шаг.
Снаряды кромсали внешнюю линию обороны, как будто она не искромсана, – с востока била артиллерия, из-за Буга – бронепоезд. Грохот разрывов, пламя, дым, взметенная земля – все, ставшее уже обычным. Обстрел прекратился, а где атакующие цепи? Их не видно. Не похоже и чтоб подползали по-пластунски. Лишь пыль и дым оседают над внешней линией.
Через пять минут разнеслось:
– Красные пограничники, сложите оружие. Если вы не примете ультиматума германского командования, вы будете уничтожены смертоносным огнем нашей артиллерии. Вы на себе испытываете ее мощь! Из кольца вам не вырваться. Передовые части германской армии ушли далеко вперед, застава окружена теперь тыловыми частями. Вы погибнете от ран, голода и жажды. Красные пограничники, сдавайтесь в плен, вам гарантировано гуманное обхождение…
Говорили, вероятно, в жестяной рупор – четко, старательно – и оттого акцент еще сильней. Слова коверкают, но смысл ясен: сдавайтесь. Скворцов сказал:
– Чуешь, политрук? Как ответим?
– В бою ответим, – сказал Белянкин. – И на партсобрании примем решение…
В рупор трижды повторили обращение и умолкли. Немцы не обстреливали: может быть, ожидали, что в развалинах выкинут белый флаг? Ну, дожидайтесь. У нас все превратилось в красное – намокшие кровью бинты, полотенца, куски простыней и нательных рубах. Потому извиняйте, господа, нету белого цвета. А красный вас не устроит? Это вы когда-нибудь выбросите белый флаг, проклятые!
– Игорь, – сказал Белянкин. – Вон Лобода идет. Откроем собрание?
– Открывай. Несколько слов – и все. А первым пунктом повестки дня я предлагаю: почтить память погибших пограничников заставы…
Скворцов сдернул фуражку, сдернули и другие. Постояли, опустив головы. Белянкин сказал:
– Товарищи коммунисты! Разрешите открыть внеочередное партийное собрание. Кворума у нас не набирается… – Запнулся, потом решительно продолжил: – Но причина уважительная, и вышестоящий политический орган, надо полагать, посчитает данное собрание правомочным… Для ведения собрания необходимо избрать президиум… Начальник заставы лейтенант Скворцов, политрук Белянкин. Голосуем. Единогласно. Я думаю: председатель Скворцов, секретарь Белянкин. Ну и доклад мой. Или, вернее, информация…
Канитель разводит Виктор. Ближе бы к делу. Скворцов хотел сказать: «Покороче!» – но промолчал. Вглядывался в Белянкина, Ивана Федосеевича, Лободу, у всех лица осунувшиеся, постаревшие, в пыли и копоти, заострились носы, торчат скулы, кровоточат потрескавшиеся губы.
– Товарищи коммунисты! Мы собрались в ответственный момент. Подлый враг, гитлеровский фашизм, посмел посягнуть на священные и неприкосновенные рубежи Советского государства. Немецкие фашисты вероломно нарушили советско-германский пакт о ненападении и развязали войну. – Голос его дрогнул, но Белянкин овладел собой, по-прежнему отчеканивал: – Да, войну, в которой коричневая чума будет неминуемо уничтожена. Захватчиков ожидает полный разгром. Мы ни на секунду не сомневаемся, что правительству доложено о событиях, оно не оставит пограничников в беде
«Правительство должно принять необходимые меры, – подумал Скворцов. – Только ведь Москва от границы далеко».
Они сидели кто на чем, Белянкин же стоял, напрягшись, вытянувшись, пробитую пулей руку держал на отлете, правой взмахивал – в ней зажата тетрадка. И вдруг перестал чеканить фразы, сказал негромко, будто для себя:
– Застава ведет неравный бой. Фашисты многократно превосходят по численности. Против наших винтовок, автоматов и пулеметов у них орудия, минометы. Нас бомбили самолеты, обстреливает бронепоезд. Могут танки двинуть. На заставе много раненых и убитых. Словом, положение критическое. Помощи от погранотряда и Красной Армии все еще нет.
– Помощь должна прийти, – сказал Лобода.
– Должна! Так вот, товарищи коммунисты. – Снова чеканит. – Что мы ответим на грязный и наглый ультиматум фашистских разбойников?
– Пошлем их к едрене фене, – сказал Иван Федосеевич буднично и даже скучно.
Зато сержант Лобода горячился:
– Было б время, так сочинили бы им ответ. Как турецкому султану запорожские казаки, закачаешься! Но писать некогда, рупора нема, чтоб прокричать, ответ скажем в бою. Драться еще злей! Покажем германцам, где раки зимуют!
– Присоединяюсь к товарищам, – сказал Скворцов. – Били и будем бить фашистов – вот и весь сказ. На этом прения завершим. Принимать решение нужно?
– А как же! Вот проект набросал… Подработаем в дальнейшем.
«Если останемся живы», – про себя сказал Скворцов, а вслух сказал:
– Зачитай проект.
Белянкин откашлялся, обвел всех взглядом – Скворцов не выдержал его, столько там было боли, – раскрыл тетрадь, прочел:
– Заслушав и обсудив доклад политрука заставы товарища Белянкина В.З. о задачах текущего момента…
Разрывы снарядов заглушили Белянкина, он махнул рукой, сунул тетрадку за голенище. Грохот нарастал, и опять, как прежде, обстреливалась внешняя линия обороны, преимущественно восточная ее часть.
9
Что-то подсказало Скворцову: на сей раз немцы после артобстрела подымутся в атаку. И предчувствие не обмануло. Едва взорвалось несколько последних, словно припозднившихся снарядов, как в дыму замелькали фигуры, застрочили автоматы и пулеметы.
Скворцов крикнул:
– Разойдись по своим местам!
И сам пошел к ячейке, где траншея взбиралась на пригорок, – оттуда обзор получше. Не надо быть выдающимся стратегом, чтобы уразуметь: не встретив сопротивления на внешней линии, немцы попрут дальше. А вот здесь-то угостим их, как уже угощали. Выполним решение партсобрания, которое так и не успели принять. Не будем формалистами. Мы это решение начали выполнять задолго до собрания, с четырех утра.
Да, так и есть: перед первой траншеей немцы усилили ружейно-пулеметную стрельбу, швырнули гранаты и, победно горланя, стали спрыгивать в окопы и траншею, а кто и перемахнул ее, припустил к заставе. Этих-то, вырвавшихся, нетерпеливых, храбреньких, пограничники уложили наповал. А затем уж полезли и прочие и тоже получили свинец. Немцы растерялись, кто-то залег, большинство повернуло назад.
Теперь и без команд Скворцова пограничники патроны зря не жгли. Как только немцы отошли, огонь с заставы прекратился. Скворцов напряженно вглядывался: куда отступят немцы? Если достаточно далеко, то возможен артиллерийский удар уже по району заставы и овощехранилища. Если недалеко, то обстрела не будет – рискуют вмазать по своим, – и тогда возможна новая атака.
Дым раздергивало, уводило к старицам. Точно: немцы скапливаются возле внешней траншеи. Останутся там – будет атака. Не прячутся, ходят в рост. Резануть бы из «максима», да боеприпасы поберечь надобно – на крайний случай, при атаке. Еще сподручней накрыть из минометов, да их и вовсе нет. Пограничной заставе не положены, в полевых войсках есть. Но где они, полевые войска? Разворачиваются? Все-то их не видно. Зато немцев видно: отступают за траншею, в подлесок. Ясно! Решение пришло мгновенно. Скворцов обтопал окопы – быстренько, оборона-то невелика, – приказал всем, кроме сержанта Лободы, укрыться в овощехранилище. Расчет простой: обстрел пересидеть в надежном каменном подвале. Лобода – наблюдателем, коли что – шумнет. И сам Скворцов не спустился в овощехранилище. Спрячется в окопчик, тоже будет наблюдать, для страховки. И потом – он же командир, ему надо наблюдать поле боя своими глазами, как говаривал когда-то Виктор Белянкин – визуально. Он вспомнил это словечко –
Белянкин проворчал что-то о преждевременности
– Проведи беседу с бойцами, с ранеными. Расскажи о нашем партсобрании…
Тот неопределенно хмыкнул, спускаясь, оступился, ушиб больную руку о столб. А Скворцов остался наверху, в порушенном окопчике.
Ну немцы и дали жизни! Пожалуй, столько снарядов они ни при одном обстреле еще не выпускали по заставе.
А может быть, это лишь показалось Скворцову. Все-таки он находился не в каменном подвале, а в окопе. Так или иначе, с полчаса вокруг ревело и стонало, дымом застило белый свет, и мерещилось: окоп колотится, сужается, и стенки его расплющат Скворцова.
Не расплющили. И осколки не изрешетили. И пламя не сожгло. И дым не задушил. Оглушенный, ошалевший, заваленный землей, кашляя и чихая от пыли, Скворцов сразу же приподнялся, как только немцы прекратили артналет. Отряхнулся, обдул автомат, вскинул его на бруствер. Услыхал: из овощехранилища, переговариваясь, выбегают пограничники, растекаются по обороне. Подумал: и как там Павло Лобода? Не все же столь везучи, как Игорь Скворцов…
Все повторялось: немцы побежали в атаку и наткнулись на прицельный огонь. Скворцов, экономя патроны, стрелял одиночными, автомат Лободы – жив Павло, жив! – короткими очередями, как и «максим». Стреляют и винтовки, изредка взрываются гранаты. Немцы построчили из автоматов и повернули вспять. Застава не сдается, и развалины стреляют! Убедились?