Олег Смирнов – Прощание (страница 20)
Однако после огневого налета немцы в атаку не поднялись. Почему? Неизвестно. Атака, впрочем, может возобновиться в любой момент. Какая по счету? Счет потерян. Почему-то перестали атаковать со стороны Буга, лезут теперь с востока, с тыла. Возможно, из-за того, что местность в тылу более пересеченная, а у Буга преимущественно поляны? Сперва перли нахрапом, получили по морде – приспосабливаются, на рожон остерегаются переть.
Стоя на крыше овощехранилища, Скворцов прислушивался – у немцев тихо, оглядывал местность в бинокль – передвижения вроде незаметно. Непредвиденная передышка, которую надлежит использовать. Вернее, уже используют: раненых заносят в овощехранилище; старшина, неунывающий, деятельный Иван Федосеевич, раздает всем галеты – раздобыл, хруст стоит, с вечера во рту маковой росинки не было; Давлатяна, умершего, когда несли на шинели из траншеи сюда, кладут в воронку от бомбы, засыпают землей, того самого Гургена Давлатяна, что ранен был в живот и все просил пристрелить его. Надо бы похоронить и мальчиков, да Клара опять кричит, прильнув к их телам, никого не подпускает, Белянкин тщетно ее упрашивает:
– Кларочка, ну, Кларочка…
И здесь разит гарью, смрадом, разложением. Колодец завален глыбами земли, Иван Федосеевич идет искать родничок, а Скворцов идет вдоль траншеи, прикидывая, как расставить пограничников, тех, кто держится на ногах. Нераненых нету – одни тяжело, другие полегче, – нету, кроме лейтенанта Скворцова; то, что контузило, не в счет. Везучий он, лейтенант Скворцов.
Чтобы оттянуть момент, когда придется вновь взглянуть на Клару и мальчиков, Скворцов еще раз посмотрел на запад – так просто, без бинокля. За Бугом вились паровозные дымки, кричали паровозы. Солнце, набрякшее кровавостью, опускалось. Оттуда, с запада, пришла война, да, война, а не крупная провокация. И вот что она принесла, война.
– Виктор, – сказал Скворцов, – хорони мальчиков. Потом не будет времени.
Белянкин кивнул, обернулся к сержанту Лободе:
– Помоги мне увести ее…
Тот недовольно пожал плечами – мол, так обращаться с женщиной не приучен, – но вместе с Белянкиным подошел к Кларе. Она рвала на себе волосы, царапала лицо, выла. Белянкин дернул ее за плечо, приказал:
– Вставай!
И стал оттаскивать. Лобода подхватил ее под руки. И она сразу сникла, обвисла. Безучастно, равнодушно смотрела, как Гришу и Вову завернули в один брезентовый плащ – неумело завернули, высовывались белесые головы с чубчиками и стоптанные сандалии, – опустили на дно воронки, по брезенту застучали комки земли, покрывая неровным слоем. Пограничники опустили головы, Белянкин затрясся в глухом, без слез, рыдании.
Скворцов сказал:
– Товарищи, воду и еду, которую добудем, – раненым, нам – что останется…
Иван Федосеевич, принесший воду в конской торбе, ворчливо перебил:
– Раненым и женщинам, товарищ лейтенант.
– Хорошо, старшина, хорошо, – сказал Скворцов. – А сейчас я разведу всех по своим местам…
Ира и Женя, обняв, увели Клару в овощехранилище, Белянкин и старшина – резерв – остались у входа в подвал дожидаться возвращения начальника заставы, а остальных Скворцов повел за собой. Остальные – это девять человек. Вот что осталось от заставы. От сорока человек. И сколько останется через час, два, три? Чего гадать, бомбовых-то воронок хватит. Подольше бы задержаться на этом свете и побольше уложить фашистов!
Оборона и здесь, около заставы, была разбита не меньше, пожалуй, чем внешняя линия. Окопы перепаханы, перекрытие над траншеей где разнесено в щепья, где сгорело. Но кое-где укрепленная бревнами траншея сохранилась, и ячейки не все завалены. Главное же – раненые надежно укрыты в каменном подвале. Бо́льшую часть пограничников, придав им станковый пулемет, Скворцов обратил лицом на восток, а в западной части оставил ручного пулеметчика и одного стрелка. Все-таки здорово, что до сих пор у них сохранились «максим» и «дегтярь»! Кисло бы им пришлось без пулеметов. Жаль, с боеприпасами негусто, патроны еще есть, а вот гранаты на исходе. Да, еще можно вести огонь и из развалин заставского здания. Когда настанет такая минута, будут стрелять из груды обгорелых кирпичей и покореженного железа. Сами развалины будут стрелять!
Прощаясь с пограничниками в окопах, Скворцов долго тряс каждому руку, словно расставались навсегда. И пограничники понимали это. Кто говорил: «Не поминайте лихом, товарищ лейтенант» или: «Простите, товарищ лейтенант, ежели было что не так», кто просто вздыхал. Может быть, он, начальник заставы лейтенант Скворцов, и неправильно поступал, не по-командирски, но не пожалел об этом, шагая назад, к овощехранилищу. Идти было невыносимо трудно, носки заплетались, подошвы шаркали – расслабленная старческая походка. И автомат давил на плечо, даже пустая кобура тянула к земле. Пустая – потому что свой пистолет отдал Белянкину, у того пистолет отказал, а стрелять из автомата одной рукой – все-таки не то, политрук передал свой автомат старшине.
Свернув за сожженную дотла конюшню, увидел: Виктор Белянкин сидит на чурбаке и, придерживая пальцами раненой руки разложенную на коленях тетрадку, черкает карандашом. На разостланной шинели – ломтики хлеба, котелок с холодной, застывшей кашей. Иван Федосеевич объяснил Скворцову: на кухне сыскал, все там разворочено, разгромлено, но пару буханок раздобыл и каши гречневой из котла наскреб три котелка, два отнес раненым и женщинам, третий – на всех прочих, кто в строю. А Белянкин, перестав писать, сказал:
– Игорь, если фашисты позволят… – Поправился: – Если обстановка позволит, проведем коротенькое партсобрание.
– О чем собрание? – спросил Скворцов.
– О том, чтоб воевать по-чекистски и не сдаваться.
– Да мы и так…
– Товарищ лейтенант, – прервал Скворцова старшина, – я считаю: партсобрание не помешает!
– Проведем, – сказал Скворцов, мельком подумав, что старшина, как и до войны, продолжает вмешиваться и наставлять начальника заставы, благо тот всегда прислушивался к мнению служаки-сверхсрочника.
– Товарищ лейтенант, – сказал старшина, – дозвольте до собрания разнести по окопам хлеб и кашу?
Скворцов кивнул, а Белянкин сказал:
– Лободе передашь, чтоб подошел сюда. Нас трое и он, больше членов и кандидатов в живых не осталось…
– Товарищи командиры, отведайте гречки. А Лободе передам…
Скворцов зачерпнул ложкой, поднес ко рту. Затхло, клейко, на зубах скрипнула кирпичная пыль. Проглотил. Ничего, полезла. Передал алюминиевую, с дырочкой и погнутую ложку Белянкину, а тот – старшине. Оставшиеся пайки старшина сложил в сумку из-под противогаза, взял котелок, потопал, гремя сапожищами.
Когда они остались вдвоем, Белянкин сказал надтреснуто, с гримасой боли:
– Слушай, Игорь, неужто это правда? Что мои сыны погибли. Что погибло столько пограничников. Что застава сгорела. Что война…
– Она идет и скоро ли кончится – кто знает! Ведь только началась…
– Ты предполагаешь, что фашисты напали на все наши западные заставы? Или, может, лишь на участке отряда, ну, от силы, округа?
– Нападение по всей границе.
– Откуда у тебя уверенность? Чем подтверждается?
– Ниоткуда. Ничем не подтверждается.
– Чего-чего, а уверенности тебе не занимать. – И, внезапно ожесточаясь, ударив себя кулаком в грудь и потревожив раненое предплечье и охнув, выкрикнул: – Война скоро кончится, полевые войска шарахнут фашистов, и мы будем добивать врага на его территории! Нам же нужно продержаться…
– В этом мы сходимся – нужно держаться.
– И ждать подмоги!
– И ждать подмоги, – эхом отозвался Скворцов, подумав, что вряд ли она подоспеет.
Белянкин пошевелил пальцами раненой руки, поморщился, сомкнул челюсти. Скворцов отпил из фляжки, предложил Белянкину – у того фляги не было. Белянкин сделал два-три глотка, струйка воды потекла по подбородку, по кадыку, промывая след на пропыленной, грязной коже.
– Навестим раненых, политрук.
– Навестим, начальник. Их же подбодрить надобно, утешить, поднять дух.
Промолчав, Скворцов начал спускаться.
В подвале горели лампа и следовой фонарь – еще вчера ночью пользовались этими фонарями на границе, – освещали запавшие глаза, провалившиеся рты, запекшуюся кровь повязок. Раненые лежали на полу, на картошке. Бессвязные, бредовые стоны. Тех, кто был в сознании, Ира и Женя поили водой, кормили кашей; Клара – на корточках – неподвижная, но взор бегает по стенам, по раненым, по вновь зашедшим, в руке зажат ненадкушенный кусок хлеба.
Пригнувшись – свод был низкий, – Скворцов обходил раненых. Эх, если бы он мог что-нибудь сделать для них! Ни медикаментов, ни бинтов.
Никто из раненых ни о чем не спрашивал, но Белянкин говорил:
– Крепитесь, товарищи пограничники, подмога не за горами, командование выручит нас, правда? – обращался к Скворцову, и тот отвечал:
– Правда.
У выхода Скворцов услыхал, как вскрикнула Клара:
– И все-таки вы врете!
– Ну что ты, Кларочка? Успокойся. – Белянкин обнял жену, погладил ее по затылку, она сбросила его руку. Белянкин выпрямился, растерянный, несчастный.
– Ребята, – сказал Скворцов, – знайте, что мы вас не бросим. Что бы ни стряслось…
– Спасибо, товарищ лейтенант, – еле слышно произнес прерывистый, угасающий басок слева.
Они его благодарят? Это он должен поклониться им в ноги. И Скворцов сказал:
– Вам спасибо, ребята. Воевали достойно, не посрамили чести дзержинцев…