Олег Смирнов – Прощание (страница 19)

– Точняк, товарищи командиры, сжать оборону, – сказал боец, продолжавший держать ящик на горбу.

– Старшина уже предлагал это, – сказал Скворцов. – Тогда было преждевременно, сейчас нет иного выхода.

– Немцы! – вскрикнул боец.

По кочковатому лугу бежали немцы – скачками и не стреляя. Первым опомнился Скворцов. За ним открыли огонь политрук и боец, еще кто-то стрелял подле блокгауза. А немцы бежали к ним, бежали.

Ударил «максим». Скворцов и Белянкин швырнули гранаты. Немцы отпрянули, но некоторые из них подбежали к блокгаузу почти вплотную – они стреляли, бросали в амбразуры гранаты и дымовые шашки. Их отогнали гранатами, очередями «максима».

«Как мы проворонили?» – подумал Скворцов.

Он торопился к блокгаузу, обгоняя Белянкина. Жирный, удушливый чад от шашек набивался в легкие, разрывал их кашлем. Прикрыв нос и рот рукой, Скворцов подскочил к массивной двери блокгауза.

Из амбразуры доносились крики, валил чад. Скворцов рванул дверь на себя – заклиненная гранатным взрывом, она не поддавалась. Вдвоем с Белянкиным они хватались за скобу, рвали – бесполезно. Попытались высадить плечами – бесполезно: доски толстые, да и открывается дверь наружу. Снова дергали, рвали скобу. Она оторвалась, они упали. Вскочив, ломились в дверь плечами. За ней невнятные крики. Они ломились из последних сил, но дверь только подрагивала.

– Товарищи командиры, дозвольте!

Боец, что пер ящик с патронами. Сейчас у него на горбе – половина бревна.

– Подсобите, товарищи командиры!

Они раскачали бревно и, как тараном, долбанули в дверь. Скорей! Вот так!

Из блокгауза вырывались клубы удушающего чада. Плотные, будто твердые, они охлестывали, обжигали смрадом, душили мертвой хваткой. Пригнувшись, Скворцов вбежал внутрь. Замешкавшийся было Белянкин ринулся за ним.

Кашляя, задыхаясь, Скворцов присел на корточки – внизу дым не такой ядовитый, – огляделся. Во мгле различил лежащую рядом женщину, рывком поднял ее – и к выходу. Отбежал, положил на землю – тут только увидел, что это Женя, без сознания, в лице ни кровинки, – побежал обратно. В дверях столкнулся с Белянкиным, одной, здоровой рукою выносившим кого-то из детей, с пограничником – на руках у него женщина. Кто? Лицо черное, закопченное. Кажется, Клара.

Скворцов снова присел на корточки. Кашель выворачивал внутренности, глаза заливало слезами. Дымно, непроглядно. Пошарил вокруг себя. Рядом застонали. Скворцов на ощупь двинулся туда, на стон.

Это был боец, Скворцов ощутил под своими пальцами петлицу, пуговицу на гимнастерке, намокший кровью бинт. Он поднял стонавшего в беспамятье пограничника, уже у выхода подумал: «Надо бы сперва женщин и детей выносить…» Опустил грузное, беспомощное тело возле Жени и, шатаясь, опять повернул к блокгаузу.

Сильно тошнило, глаза разъедала резь, и почему-то резало в желудке. Хотелось лечь, скрючиться, обхватить живот руками.

Навстречу – Белянкин с Ирой на спине, пограничник с Гришкой, да, это Гришка. Значит, женщины и дети вынесены. Близкие ему до боли, дорогие, родные Ира и Женя и ставшие такими же родными белянкинские пацаны и Клара – все спасены. И тут же он подумал, что и те бойцы и сержанты, которых вынесли и которых еще нужно вынести, – столь же родные ему люди. И люди эти все-все до единого обречены на новые смертные муки. И он сам обречен, застава обречена. Нет, к черту это слово, никакой обреченности!

Скворцов скрипнул зубами и вошел в блокгауз. Дыма было поменьше. И Скворцов увидел, откуда он расползался, ядовитый, удушающий дым, – из двух черных банок. Подскочил к ним, выбросил наружу одну, потом вторую. У стенки разглядел неподвижную, распластанную фигуру: кто-то лежит ничком, рука вывернута. Кто из пограничников? Да неважно это! Скорей его на воздух!

И еще раз Скворцов вошел в блокгауз. Дыма меньше, а задыхаешься по-прежнему. Огляделся, обшарил закоулки. Никого больше нет. Вернулся туда, где лежали вынесенные из блокгауза. Над ними склонились Белянкин и пограничники, помогавшие выносить полузадохнувшихся людей.

Скворцов посмотрел в ту сторону, куда отступили немцы. Полезут снова? Видимо, да. Но хорошо, что сейчас не лезут. Надо привести в чувство пострадавших от дымовых шашек. Молодцы ребята, из траншеи быстренько повыбрасывали эти шашки, а из блокгауза не смогли: дверь заклинило, амбразуру завалило в последний момент. Помощь пострадавшим тоже надо оказать по-быстрому. Пока позволяет обстановка.

Он подошел и затоптался, не зная, куда себя девать. Все это утро, весь день он знал, куда себя девать, а тут стоял ненужный, беспомощный. Женщинам, детям и раненым делали искусственное дыхание, разводили и сводили руки, брызгали в лицо водой; тем, кто приходил в чувство, давали напиться, они пили, и их рвало. Скворцов смотрел на Женю, Иру, Клару, на Гришку и Вовку, но видел почему-то одно и то же – изорванные на коленках шаровары Белянкина и то, как он ерзает этими голыми коленами, разводя и сводя своей крупной рукой маленькую руку Вовки.

И вдруг что-то ударило Скворцова по глазам, словно содрало с них пленку, и он увидел: у всех спасенных лица землисто-бледные, а у детей – синюшные, и губы такие же посиневшие, и взрослые как-то, хоть немного, двигались, а дети были неподвижны. Скворцов вздрогнул от истошного крика:

– Мои сыночки! Вы мертвые-е! А-а!

Клара билась, извивалась в руках еле удерживавших ее пограничников. И внезапно стихла, сделалась безучастной, только взгляд – дикий, горячечный. А Белянкин и сержант Лобода все сводили и разводили тонкие, словно просвечивающие ручонки. Скворцов подошел ближе и, чтобы не упасть, привалился спиной к стволу обезглавленного, расщепленного ясеня. Белянкин встал, оглядел всех невидяще, сказал:

– Вова мертвый…

И Лобода, приложившись ухом к груди мальчика, сказал:

– Не бьется. Гришук тоже, видать, помер. Задохся, бедняжка…

Показалось, что он валится вместе с ясеневым стволом, но Скворцов удержался на ногах, лишь головокружение да тошнит невыносимо. Он простоял еще сколько-то, глядя на мальчиков, на поникшего, всхлипывающего Белянкина, на Клару, прежде чем отклеился от дерева и произнес:

– Товарищи! Отходим ко второй линии обороны. Раненых переносим в первую очередь…

Отчего-то подумалось, что в первую очередь надо бы перенести трупы мальчиков. Отогнал эту мысль и громче, по-командирски заговорил: раненых и женщин – вперед, за ними – остальные, группу возглавляет Белянкин, пулеметчики под моим командованием прикрывают отход.

Более всего тревожило: ну как немцы начнут новую атаку именно во время отхода ко второй линии? Но иного выхода нет: первая линия разбита, разрушена, блокгаузы практически бесполезны, потери большие, нужно сократить протяженность обороны, раненых и женщин есть где укрыть – в овощехранилище. Хотя, конечно, ясно и другое: чем меньше площадь, тем больше огня могут обрушить на нее немцы. И все-таки выбора нет. Отходим.

Белянкин утерся, поднял одной рукой Вову, сержант Лобода поднял Гришу. Ира и Женя повели Клару – ноги ее заплетались, волочились. О мальчиках Скворцов ничего не сказал, но Белянкин взял их с собой. Так нужно, не оставлять же. А похоронить можно за второй линией обороны.

Скворцов затопал вдоль траншеи. Необходимо обойти оборону и всех, кто в живых, кроме пулеметного расчета, стянуть непосредственно к заставе, к овощехранилищу. Там продолжим бой. Возможно, он будет и последним. Если не подоспеет подмога. Но что-то ни из отряда, ни из дивизии ее нет. Где Владимир-Волынский, слышна канонада. И там бои. Может, подмога никак не пробьется?

Он торопился, напрягал силы, которые, оказывается, у него еще есть. По-быстрому стянуть уцелевших, хоронить недавно погибших некогда. Похороним, когда дождемся подмоги и отбросим немцев. Простите, ребята, что свой последний долг перед вами не можем по-людски выполнить.

Он вспомнил, как несколько часов назад, в начале боев, проходил по обороне, видом своим подбадривал пограничников, а тут и подбадривать особенно некого: среди развороченной земли – мертвые, мертвые. Если в ячейке или траншее виделся живой и, как правило, израненный, в окровавленных бинтах боец, Скворцов приказывал ему отходить и топал дальше.

И подумал: что, если подмоги не будет, что тогда? И ответил себе: должна быть, но если не будет, все равно не сдадимся, поляжем костьми, а не сдадимся. Нет, лучше смерть, чем плен! Ну а если пробиваться на восток, навстречу нашим, дождаться ночи и просочиться, так сказать? Без приказа оставить вверенный под охрану и оборону участок государственной границы? Да ты соображаешь, лейтенант Скворцов, о чем заикаешься? Нет, и это начисто исключается – уйти с участка заставы без приказа свыше. Решение было и есть одно – стоять до конца. Пограничники-дзержинцы умеют умирать, черт возьми…

8

Едва Скворцов с пулеметчиками успел отойти, как немцы обрушили на внешнюю линию обороны артиллерийский удар. Спасибо, позволили отойти, не забудем вашей доброты, изверги. Кончатся патроны, зубами вас будем рвать!

Артиллерия била по всей обороне, вкруговую, но не в глубину, а только по внешней траншее. Ну тратьте, тратьте снаряды, а мы уже здесь! Конечно, со временем расчухают. Вот пойдут в атаку, достигнут траншеи и убедятся: пограничников нет – и полезут дальше, сюда.