Олег Смирнов – Прощание (страница 18)
Скворцов не спускал глаз с поля. Здесь было сравнительно спокойно, а в районе других блокгаузов – сильная ружейно-пулеметная стрельба. Притрусил посыльный от Белянкина: политрук просит подмоги. Отправляя с посыльным трех бойцов, Скворцов спросил у него:
– Как дети, женщины?
– Нормально, товарищ лейтенант, – ответил посыльный, ворочая перебинтованной шеей.
– Живы-здоровы?
– Когда уходил, были живы-здоровы.
– Ну топайте!..
А затем и бронепоезд, и полевая артиллерия обрушили свои залпы – вся оборона в огненных смерчах. Они, эти смерчи, бушевали, сжигая живое и мертвое, казалось, и сама земля сгорит в этом пекле и не останется ничего – даже пепла.
Сгорбившись, Скворцов вжимался в стенку и думал: что еще уготовано им? Танки? Да, танков не было. Будут? Пусть. Встретим и танки. Если уцелеем в этом аду. И есть ли предел тому, что выпало нам? Ведь мы всего-навсего человеки.
Разрывы дыбились и справа, и слева, и спереди; сзади тоже грохало, ревело, скрежетало, выло. Дважды Скворцова отшвыривало взрывной волной, комьями колошматило по голове, спине, груди. Съежившись, он присел на корточки, прислушиваясь к адским шумам. Не слышно ли новых? Э, разве что-нибудь разберешь в этом невероятном грохоте?
Сверху по стенке потекла земляная струйка. Скворцов смотрел на нее, извилистую, сыпучую. Сколько длился артобстрел, столько текла и струйка.
Опять немыслимая, оглушающая тишина. Скворцов поднялся, пошатываясь, отряхнулся. Поправил фуражку, поправил автомат на ремне. Высунулся из ячейки. Все заволокло дымной пеленой. Никого не видать ни рядом, ни впереди. Ни своих, ни фашистов. Один дым – стелющийся, скручивающийся в жгуты. Разъедало глаза, першило в глотке. Где-то надсадно кашляли. Скворцов отозвался резким, лающим кашлем.
Справа, в траншее, под дымной пеленой, защелкали выстрелы. Стреляли туда, в поле, в дым, и выстрелов вроде гуще, чем было раньше. Застава жила! Близкий голос Лободы:
– Товарищ лейтенант, вы тута?
– Здесь я. Чего тебе, Павло?
– Ничего. Просто удостоверился…
В разрывах между клубами дыма в траншее возник сержант Лобода, и тут же Скворцов увидел: на поле в таких же разрывах между такими же клубами – фигуры немцев. Он стал стрелять. Эти падали, появлялись другие и также падали.
Порывом жгучего, опаляющего ветра пелену приподняло, и немцы увиделись вовсе неподалеку. Можно было бить прицельно, и Скворцов бил, не переставая прислушиваться к выстрелам из траншей. Расстреляв диск, сорвал с пояса гранату, швырнул – где немцев покучней. Получайте! Думали, заставе конец?
Немцы откатились к лесу и больше не атаковали. И не обстреливали. На опушках окапывались, на опушках же дымили полевые кухни – не тот дым, что висел над заставой. На железнодорожном мосту, на автомобильном – сигналы машин, над просеками неоседающая пыль. На востоке, у Владимира-Волынского, – канонада. Значит, немцы уже там?
Подошел Лобода, оглядел Скворцова, Скворцов оглядел его. Лобода сказал:
– Что германец вытворяет, а? Спалить нас хочет заживо, изверг! Разорвать на клочки хочет! Злобствует!
– Большие потери в отделении, Павло? – спросил Скворцов.
– Да считайте, один я целехонек! Трое раненых остались в строю, двое тяжело поранены, укрыли их в воронке, остальные побитые насмерть…
– Раненым добудь воды, бинтов.
– Постараюсь, товарищ лейтенант.
– Я пройду по обороне, взгляну, что и как…
По траншее и ходу сообщения идти было невозможно – разворочены, перепаханы, – и Скворцов шел вдоль них, поминутно огибая воронки и груды земли, досок, бревен, искромсанных, едко курившихся. Недавно убитые лежали, полузасыпанные, страшные своей изувеченностью. Уцелевшие встречали Скворцова и провожали молча – кто перевязывал разорванной на ленты нижней рубашкой раны, кто пересчитывал патроны, кто разгребал завалы. Скворцову хотелось что-то сказать этим измученным, истекающим кровью ребятам, но слов не находилось, да и что скажешь, все нужное уже произносил, и не раз, – сколько можно повторять: «Держитесь… Ни шагу назад… Подмога подоспеет…»
Он пошатывался, дышал ртом. Голова сама собой клонилась вниз, но он перебарывал ее тяжесть. От напряжения болели шейные мышцы. И казалось: по этим изрытым, искалеченным местам идет давно, несколько лет подряд, круг за кругом, как слепая шахтерская лошадь. Но он не ослеп, он все видит. И запоминает – так, чтобы до смертного часа не забыть. Хотя, может, смертный час и не за горами.
У северного блокгауза, разбомбленного, догоравшего, Скворцов наткнулся на старшину и нашел слова:
– Лейтенанта Брегвадзе похоронили?
– Не управились…
– Где он?
Старшина провел Скворцова в ход сообщения от блокгауза в тыл: за уступом лежал Брегвадзе на спине, какой-то плоский, очень вытянутый, на лицо надвинута фуражка. Скворцов снял ее, заглянул в мертвые и тоже какие-то плоские глаза, накрыл лицо в кровоподтеках фуражкой, сказал:
– Похоронить!
– Беспременно, товарищ лейтенант! Предали б землице, да фашист постылый не позволял, лез и лез. – Старшина оправдывался, а сам кривился, стискивал зубы от боли, когда повернулся спиной, Скворцов увидел: гимнастерку посекло осколками, лохмотья намокли кровью.
– Что со спиной?
– Минные осколочки.
– А почему не перевяжешься?
– Осколочки мелкие… Ну и фашист лезет и лезет, товарищ лейтенант!
Скворцов нахмурился:
– Приказываю немедленно перевязаться.
– Есть, товарищ лейтенант! – Старшина сморщился, стиснул зубы.
Тыльный блокгауз был забит ранеными. Их сносили отовсюду, укладывали на полу. Когда Скворцов вошел в блокгауз, то чуть не наступил на кого-то, лежавшего прямо у двери. Стонали. Негромко переговаривались. Блокгауз осел, в трещинах, но не загорелся – это уже здорово, раненых можно укрыть.
Из дальнего угла Скворцова окликнули шепотом, который прозвучал для него криком:
– Дядя Игорь!
Кто-то из белянкинских пацанов – Гришка ли, Вовка ли. Ах, хлопчики, хлопчики, вам-то за что достается? Там же, в углу, возится с раненым Клара – подняла голову, ничего не произнесла. Напротив возятся с раненым Ира и Женя – тоже подняли головы. Скворцов спросил, ни к кому не обращаясь:
– Белянкин где?
– Отправился за боеприпасами, – ответила Клара.
Глаза привыкали к мраку. Различил: раненые лежат тесно, впритык, окровавленные бинты, бескровные лица. И ребятишки бледные-бледные, и женщины. Как неживые. И, подумав об этом, Скворцов испугался. А испугавшись, подумал: «Наверное, близок наш конец. Не может так продолжаться…»
Переступив через ноги лежавших, к Скворцову притиснулся худеньким тельцем Гришка, прошептал:
– Дядя Игорь, скоро кончится? Вы же начальник заставы…
– Скоро, Гриша, – сказал Скворцов, внутренне холодея от того, что и мальчишка заговорил о конце – только с надеждой, только не так, как думал лейтенант Скворцов, начальник пограничной заставы. А конец близок – это ощущение почти физическое.
Тот, что лежал у ног Скворцова, дернулся, закричал:
– А-а… вашу… в бога!.. Не могу больше! Пристрелите, умоляю! Что, пули жалко? Туда вас!.. В бога!..
– Не пули жалко, а тебя, Давлатян, – ласково сказала Клара. – Потерпи, милый…
– Не могу! Пристрелите!
– С полудня мучается, – сказала Клара Скворцову. – Ранение в живот…
Что в состоянии сказать Скворцов этому красивому, черноволосому парню с искусанными губами, который дрался на совесть, а теперь умирает в муках и все не умрет? Ничего, нету слов.
Сутулясь, Скворцов вышел из блокгауза. Ветер увел дым к Бугу, и обзор был сносный. Но что обозревать? Застава окружена, все изрыто, разрушено, живой пяди не сыщешь, обороны, по сути, не существует. И людей в строю почти нет, по пальцам пересчитаешь. Протяженность внешней линии обороны нам уже не осилить. Надо не растягиваться, надо сжаться, отойти на внутреннюю линию, непосредственно к заставе. Кстати, там каменное овощехранилище, устроим лазарет, окопы и траншея там с перекрытием, укреплены бревнами. А больше отходить будет некуда.
Из лощинки показался Белянкин с бойцом – боец тащил на спине ящик с патронами. Белянкин здоровой рукой нес сумку с гранатами. Вид политрука удивил Скворцова: бодрый, решительный, энергичный.
– Ну? – сказал Скворцов.
– Что – ну? – спросил Белянкин, опуская сумку наземь.
– Что будем делать?
Белянкин пожал плечами:
– То, что и делали, – сражаться.
– Само собой. Я о другом – отходим на внутреннюю линию…