Олег Смирнов – Прощание (страница 17)
– Из блокгауза стрелять нельзя?
– Нельзя! Здесь пережидаем артподготовку. При отражении атак выходим в траншею.
– Правильно! Дадут немцы передышку, надо расчистить секторы обстрела перед амбразурами.
Политрук докладывал о потерях, о расходе боеприпасов, Скворцов слушал, отыскивая в сумраке фигуры женщин и детей. Гришка и Вовка дремали на ящиках, сжавшись в комочки, – сморил голод, усталость. Клара рвала на полосы простыню, Женя поила раненых, Ира смотрела на Скворцова. Он кивнул ей и как бы сразу всем женщинам. Клара резко откинула прядку со лба:
– Ну как, Скворцов, скоро помощь придет?
– Клара! – Белянкин сконфужен.
– Что – Клара? Восемь часов войне, а где выручка?
– Будет! – Скворцов выдержал взгляд женщин, все три смотрели не мигая. – Выручат заставу!
– Выручат нас с вами, бабоньки! – подхватил Белянкин с бодростью и шутливостью, покоробившими Скворцова своей чрезмерностью. Но он смолчал, выпрямился – иметь неунывающий вид так иметь!
Наблюдатель заорал в дверях:
– Германцы атакуют!
Скворцов первым выскочил из блокгауза. Артиллерийский обстрел продолжался, а немцы уже шли прерывистой цепью и палили из автоматов. Похоже было, что хотят под шумок артиллерийской стрельбы приблизиться к огневому валу. Так оно и было: немцы подошли и затоптались, остерегаясь своих осколков. Пушки заткнулись, но прежде чем автоматчики побежали в атаку, Скворцов крикнул:
– Огонь!
И вдруг перед траншеей плеснуло пламенем, грохнул разрыв. Скворцова отшвырнуло, ударило о стенку, и он потерял сознание, сполз на дно траншеи.
Очнулся от того, что в рот совали горлышко фляги, оно стучало о зубы, вода стекала по подбородку. Скворцов сделал несколько глотков. Хотел спросить, что случилось, – голоса не было, глотка как закупорена. Он надсадно закашлялся, и с кашлем будто выскочила эта пробка.
– Что?
– Ничего, контузило маленько, товарищ лейтенант. А так обошлось…
Из туманной пелены проступало лицо отвечавшего. Лобода? Верно, сержант Лобода, за ним – еще лица, смутные, не разобрать. Значит, контузило. Скомандовал: «Огонь!» – и огонь вспыхнул перед траншеей, – что за нелепая мысль?
Наверху разрывы, стрельба. Как с немцами? Надо отбивать атаку. Уши болели, в темени тоже покалывала боль. Тошнило. В теле вялость, слабость. Вырвало бы – и полегчало, как тогда, когда наглотался дыму в загоревшейся канцелярии. Но рвоты нет, есть только тошнота.
– Помоги, – сказал он Лободе и стал подыматься.
Голова закружилась, все поплыло перед глазами. Привалившись спиной к стене, отдышался. Оттолкнул руку Лободы, поддерживавшего его за плечо. Выдохнул:
– Все по местам! Со мной – в норме…
Лобода подал ему автомат, Скворцов отвел затвор:
– Порядок! Спасибо, Павло.
Рассосались по окопам, кроме Белянкина: политрук не уходит, одной рукой стреляет из автомата, левая на перевязи, и поглядывает на него. Стреляй, политрук, а глядеть на меня нечего, я не красна девица. Со мной все будет в норме.
Скворцов отхаркался, сплюнул. Точно, ему лучше. Словно от сырой траншейной стены, как от матери-земли, силенка входила в спину, растекалась к рукам и ногам. Или это он внушал себе?
Он отвалился от стенки, пошатываясь, шагнул в стрелковую ячейку, на развороченном бруствере приладил автомат. Руки тряслись, голова тряслась. Оклемается. Воевать нужно.
Выстрелы, взрывы, крики. В подлеске гудят автомобильные моторы. Солнце печет. Воняет взрывчаткой, гарью и разложением – оно все ощутимей, сладкое, оно забивает кислые и горькие запахи, и от него тошнит, наверное, больше, чем с контузии. На таком солнцепеке не мудрено, что трупы быстро разлагаются. Своих бы похоронить, а немцы пусть своих сами убирают.
Гитлеровцы как будто угадали мысли Скворцова: когда и эта атака была отбита, они не возобновили стрельбы; солдаты с носилками отыскивали раненых и убитых, цепляли за одежду крюками, оттаскивали к себе, в укрытия.
Убитых пограничников Скворцов велел сносить к двум большим воронкам – одна захватывала краем другую, и было похоже на восьмерку. В этих воронках и хоронили павших: заворачивали в плащи, складывали рядом, голова к голове, забрасывали серым пылившим подзолом.
Отобрав лопату у Лободы, Скворцов устало, медленно кидал грунт, комки барабанили по плащам, по сапогам. Похоронили пятнадцать человек, и каждого Скворцов узнал перед тем, как их накрыли плащами, – кого по чертам лица, кого по шевелюре, кого по татуировке на кисти, кого по одежде и обуви. За год, тем паче за два, человека можно запомнить.
Распрямившись, Скворцов снял фуражку, посмотрел на холмы, выросшие на месте воронок, посмотрел на чуб Лободы, в котором застряли комочки земли, и подумал: «Где же подмога? Когда же получим ее от отряда, от стрелковых дивизий?»
– Дадим салют в память погибших? – спросил Белянкин.
– Отставить! – сказал Скворцов. – Экономить боеприпасы! А помнить ребят мы и так будем…
Скворцов надел фуражку, за ним надели остальные. Не переставало мутить, ныл затылок. Пыль поскрипывала на зубах. Слезились воспаленные глаза, слепил солнечный свет. Солнце висело, раскаленное добела и словно спекшееся по окружности.
7
«Ни одна мировая сила не устоит перед немецким флагом. Мы поставим на колени весь мир. Немец – абсолютный хозяин мира. Ты будешь решать судьбы Англии, России, Америки… Уничтожай все живое, что оказывает сопротивление на твоем пути… Завтра перед тобой на коленях будет стоять весь мир».
В шестнадцать часов за Бугом прокричал паровоз, и орудия бронепоезда саданули по заставе. Полевая артиллерия не стреляла, но снаряды с бронепоезда кромсали оборону – залп за залпом. Полузасыпанный землей, оглохший, ошалевший, как бы отторгнутый от жизни, Скворцов глядел на огненный шквал, и ни одной мысли не было в голове. Может, потому, что она раскалывалась от боли. Задыхаясь, он хватал ртом воздух, глаза – округленные, остановившиеся.
А затем подумал: «Бронепоезд не достанешь, безнаказанно обстреливает…» И следом подумал, что расслабляющая бездумность прошла и надо, чтоб она не повторялась, в бою это опасная штука. А бой может завернуть еще круче, еще трудней. Приготовься ко всему.
Грохот такой, будто обваливался, рушился мир. А Скворцов стоит и будет стоять, пока жив. Убьют – что ж, от судьбы не уйти, но нужно на тот свет с собой побольше врагов прихватить.
Бронепоезд дубасил минут тридцать. Затем из-за Буга, подвывая моторами, вылетела тройка самолетов, закружилась над заставой – на крыльях черно-белые кресты. Немцы с земли выпустили серию ракет, обозначая свои позиции. Самолеты пристроились друг к другу в хвост, завертелись каруселью: бомбили, обстреливали из пушек. Они снижались так, что едва не чиркали брюхом, взмывали и вновь пикировали. Тоже, в общем, безнаказанно.
Тяжкие, как землетрясение, взрывы, стук авиапушек, вой сирен и вой моторов. Когда самолет снижался, Скворцов одиночными выстрелами стрелял по нему, видимо, мазал, ибо ничего с самолетом не происходило. Или брюхо бронировано?
Напоследок самолеты покружились, не снижаясь, будто полюбовались на то, что натворили, покачали крыльями – это немцам внизу, – прощально и улетели в Забужье. От хлынувшей тишины зазвенело в ушах. Сердце колотилось, как при подъеме в гору. Жирный дым полз по траншее, набивался в легкие. Казалось бы, сгорело все, что могло гореть. Ан нет: горит сосновая обшивка траншеи и ячеек, столб дыма там, где правофланговый блокгауз. Что с Брегвадзе? Скворцов подхватил лопату и начал забрасывать песком тлевшую обшивку.
За этой работой его и застал посыльный из правофлангового блокгауза. Боец был без фуражки, хромал. Он хотел козырнуть, но не донес руку до виска.
– К пустой голове руку не прикладывают… Говори о деле, – приказал Скворцов. – Покуда немцы не поперли… Что передает Брегвадзе?
– Товарищ лейтенант! Лейтенант Брегвадзе погиб, а старшина передает…
– Что? Погиб?
– Недавно. При бомбежке. Блок разворотило, бревна придавили лейтенанта насмерть…
Цветущего, зажигательного Васико Брегвадзе нету в живых. Нету отличного парня, рыжего веселого грузина. Как же так!
– Что старшина передал?
– Передал: командование принял на себя. Блок горит, оборона порушена, потери личного состава большие, с боеприпасами туго, потому не отойти ли на внутреннюю линию обороны?
– Отойдете только по моему приказанию, без него ни шагу назад. Так и доложи старшине. Еще что у тебя?
– Все, товарищ лейтенант, – сказал посыльный. – Разрешите идти?
– Подожди, – сказал Скворцов. – Вот тут фуражка валяется, хоронили ребят, осталась… Хорошая фуражка. Надень.
– Благодарствуйте, товарищ, лейтенант!
– Иди. И держитесь…
Связной скрылся за глыбой суглинка, и сразу немцы появились из подлеска. Они не стреляли, хотя держали оружие наготове, шли по полю осторожным, крадущимся шагом. Почему не стреляют? Думают, что на заставе все перепахано, все живое погибло? Скворцов хрипло крикнул:
– Огонь! Огонь, товарищи!
Дал короткую очередь по цепи. В траншее захлопали редкие винтовочные выстрелы, протарахтел «дегтярь». Немцы, словно опомнившись, открыли ответный огонь. Однако продвижение замедлили. Затоптались. Не ждали, что сызнова встретим свинцом? Залегли – кто в воронках, кто окапывался. Из лесу ударила артиллерия – лениво и неточно: недолет, перелет. Правофланговый блокгауз горит, его, левофланговый, разбило. А как тыльный, белянкинский, где женщины и дети?