Олег Смирнов – Прощание (страница 16)
Разрывы сотрясали землю и воздух, долбили по ушам, по темени. Оттого и болит голова – словно ее кусачки рвут, по частице отрывают от живой плоти. Столбы огня и дыма вздымались над позициями. От близкого пламени, от подымавшегося солнца было жарко, удушливо, горло пересыхало, хотелось пить.
Высунувшись, Скворцов поднес бинокль к глазам: все то же, плывут дымы, а когда ветер сносит их, видно, как в кустарнике суетятся немцы. Будто впервые до сознания дошло: немцы на нашей территории!
Скворцов откопал винтовку Макашина, сдул с нее пыль, взял на ремень – оружие бросать нельзя, пригодится. Близко упал снаряд. Взрывной волной Скворцова отшвырнуло, над головой пролетела глыба и шмякнулась в траншею – комки забарабанили по спине. Он передернул лопатками и пошел к блокгаузу.
У завала в траншее потоптался и, будто о чем-то вспомнив, поспешно вылез. Не пригибаясь, думая о Макашине, добрел до стыка хода сообщения с траншеей, спрыгнул. Снова поглядел в бинокль. То же, то же.
В ячейке увидел бойца, возившегося с винтовкой. Прокричал ему:
– Что?
– Осколком затвор заклинило! Неисправность, товарищ лейтенант! Бьюсь, бьюсь…
– Ha! Макашинская!
– Алексей убитый?
– Да! Береги ее!
Оттого, что приходилось кричать, глотка совсем склеилась. Чтобы сглотнуть, нужно преодолеть спазму. Будто горло сузилось, а стенки стали шершавыми. Воздуху и то надо продираться, чтобы попасть в легкие. А он горячий, обжигающий, потому, видимо, и задыхаешься.
Скворцов постоял, отдышался, и тут артобстрел кончился. В ушах звенело, сквозь этот звон было слышно: стучат немецкие пулеметы. В окулярах бинокля – ветки боярышника, рогатые каски. Ветки качаются, каски мелькают.
Вдохнув поглубже, Скворцов затрусил к блокгаузу, к «максиму». Не опоздать бы, когда немцы приблизятся на дистанцию действительного огня. Но он опоздал: из амбразуры ударил «максим», и вслед за тем начали стрелять ручные пулеметы, винтовки, автоматы. Из блокгауза, из траншеи.
В блокгаузе никто не заметил появления Скворцова: прильнули к амбразурам, ведут прицельный огонь. И станковый пулемет стреляет как ему положено – расчетливо, короткими, экономными очередями. Да, наводчик управляется не хуже начальника заставы. И ты не подменяй подчиненных, а командуй, коль ты начальник. А что командовать, если сейчас самое нужное – метко стрелять.
Из-за плеча бойца Скворцов наблюдал в амбразуру: передняя цепь замедляла шаг, задняя бежала, нагоняя; вскоре обе цепи смешались и пошли вперед кучно, спотыкаясь, паля из автоматов. То там, то здесь кто-то из немцев падал, но остальные смыкались, или это только казалось так, потому что немцев было много. Ружейно-пулеметная стрельба и у других блокгаузов. А у моста она слабеет, еле-еле ее доносит оттуда. Зато танковый гул нарастает, подминает прочие звуки. Не дай бог, если Варанов пропустит танки…
Потеснив бойца, Скворцов приладил автомат у амбразуры, выпустил очередь. Боец сперва чертыхнулся, но, повернувшись, смущенно отодвинулся. Узнал начальника заставы. А Скворцов его не узнал: лицо сплошь в ссадинах, в копоти, фуражка надвинута на глаза, зубы оскалены.
Немцы то отступали, то снова шли в атаку. Стрельба была почти беспрерывная, накалились стволы, в кожухе «максима» закипела вода. Скворцов подал команду:
– Беречь боеприпасы, не тратить зря патроны!
И подумал: «Излишняя команда». Какое там «зря», пограничники стреляли бережливо, разумно, наверняка, а стрелять вовсе изредка невозможно: тогда немцы подойдут вплотную и ворвутся в траншею.
Но им и так удалось приблизиться метров на двадцать. Лишь гранатами пограничники отбились, заставили немцев отойти.
Скворцов озабоченно прикинул: сколько РГД пустили в ход? Хорошо, что фашистов отогнали, плохо, что гранат порядочно-таки израсходовали. Продержаться до подмоги из комендатуры, из отряда! Когда она прибудет – неизвестно, поэтому надо рассчитать свои силы и возможности. Не просчитаться бы. Как Брегвадзе и Белянкин? Держатся? Хочу надеяться, что и они отбили атаку. Но ничего не знаю толком. Связных они не посылают, я тем более: нельзя отрывать людей от боя – и так их мало. Если приспичит, пришлют посыльных. А что у Варанова? Гудят танковые моторы, и гул этот надвигается от моста к насыпи. Неужели…
– Товарищ лейтенант! – закричал Лобода. – Гляньте!
И без бинокля было видно: двигаясь к траншее не цепью, а толпой, немцы гнали перед собою трех бойцов. Израненные, окровавленные, со связанными за спиной руками – концы веревок у немцев. По фуражкам и петлицам Скворцов определил: из железнодорожного полка. Из тех, что охраняли мост. Из варановских.
Пограничники прекратили огонь, обернулись к Скворцову. Кто-то проронил:
– Ах, паразиты, что удумали!
И немцы не стреляли – торопились за пленными, жались в кучу. Ощущая на себе тяжелые, ждущие взгляды, Скворцов сутулился, смотрел на приближающихся бойцов. Истекают кровью, еле двигают ногами – понятно. Но непонятно: почему все-таки в плену? Надо было застрелиться, подорваться гранатой или еще как. Только не даваться живым! А мост, что с мостом? Немцы им овладели? Судя по танковому гулу – да.
В это время один из пленных закричал, и его хриплый крик подхватили двое других:
– Товарищи! Стреляйте, стреляйте!
– Не жалейте нас!
– Бейте по фашистам! Огонь по гадам!
Пленные кинулись на немцев, пытались бить ногами, головой. Те в упор расстреляли бойцов и, бросив их, побежали назад, к кустам. Все это произошло так быстро, что Скворцов не успел ничего скомандовать. Но и без его команды пограничники открыли огонь по отступавшим гитлеровцам. И сам он выпустил очередь.
Голос Лободы:
– Товарищ лейтенант! Гляньте!
Скворцов уже слыхал этот возглас. Зачем Лобода повторил его? Или это примерещилось? Скворцов вопросительно посмотрел на сержанта:
– Что тебе?
– Гляньте! Ползет желдор!
Сначала Скворцов подумал, что ползет кто-нибудь из тех, кого немцы гнали впереди себя, но нет, они лежат неподвижно, застреленные в упор. А полз человек с другой стороны, от моста, – между кустами, трупами и воронками. К траншее. Как прорвался через немецкие позиции, через такое кольцо? Непостижимо.
– Лобода! – приказал Скворцов. – Бери бойца и помогите железнодорожнику! Живо!
Пограничники вылезли за бруствер, подбежали к красноармейцу, подхватили его под руки и потащили к траншее.
Красноармеец-железнодорожник был ранен, залит кровью, пошатывался, его поддерживали. Говорил с трудом, запинаясь:
– Дрались до последнего патрона… Охрана моста почти вся погибла…
– А старший лейтенант Варанов? – спросил Скворцов.
– Погиб…
– А пограничники?
– До единого мертвые… И я буду мертвый. Я весь пораненный… – Молоденький, щуплый, почти мальчишка, он застонал и всхлипнул.
– Сейчас тебя перевяжем, еще поживешь…
Задрав днище, танк взобрался на железнодорожное полотно, вильнул и пошел по шпалам; другой переполз рельсы и спустился по насыпи; и сразу несколько танков перевалило через полотно, устремилось к проселку. И – к заставе?
Онемевшими пальцами Скворцов стискивал бинокль. Приближенные оптикой, танки виделись пугающе рядом: в толстой броне, ревущие двигателями, неудержимые, на черных бортах белые кресты, покачиваются орудийные стволы, траки блестят на солнце. Машины двигались прямо и зигзагами, волоча хвосты из пыли и выхлопных газов.
Добравшись до проселка, танки сбавили ход, пыльное облако накрыло их. А когда рассеялось, Скворцов понял: на заставу не пойдут, – построившись в колонну, уходили по проселку к шоссе, что ведет во Владимир-Волынский.
Да, танки ушли. Пропылили проселком, свернули на шоссе. Из лесу донесло их убывающий гул. Скворцов расправил плечи, будто сбросил с них тяжесть. Не сбросил – она давила, – опять сутулился, хмуро оглядывал поле боя.
Немцы не возобновляли атак. Артиллерия молчала. Надолго ли это? Приказав сержанту Лободе организовать расчистку заваленной возле блокгауза траншеи, Скворцов решил снова пройти по обороне. На этот раз он шел медленней, загребая сапогами пыль. Подольше задерживался в ячейках, разговаривал с пограничниками тоже медленно, растягивая слова.
Взбитая сапогами пыль облепляла ноги, гимнастерку, лицо. Солнце жгло – уже в зените. Воздух знойно переливался над лугом. Слепни садились на спину и шею, жалили, – откуда слепни на войне? На юге и востоке гремела канонада, на севере – послабее. Вот канонада – это войне подходит.
Начало нового артобстрела захватило Скворцова на подходе к тыловому блокгаузу. Свежие воронки выедали пологий склон. Иные снаряды взрывались в старых воронках, углубляя их или расширяя. Разрывы были частые, оглушающие и какие-то привычные. Словно слыхал их с незапамятных времен. И была мысль: еще наслушается досыта.
Дымились на корню пшеница и ячмень, полувытоптанные немецкими сапогами. Из Забужья били дальнобойные орудия – видимо, по Владимиру-Волынскому, по Устилугу, по аэродромам. Воняло взрывчаткой, гарью, разлагающимися трупами – они словно раздувались на солнцегреве. И мысль: еще надышишься всем этим.
В блокгаузе было темно – глыбами суглинка закрыло амбразуру. От разрывов блокгауз сотрясало, сверху сыпалась земля. Скворцов спросил:
– Как дела?
Ответил Белянкин:
– Отлично.
Тон – бодрый до неестественности. А сам измученный: рука на перевязи. Но, может, политрук и прав: комсоставу надо вести себя как можно бодрее. Пожалуй, так.