Олег Смирнов – Прощание (страница 15)
Скворцов потеснил наблюдателя у центральной амбразуры, вгляделся. Из щели – чем дальше, тем шире обзор – виделось: у насыпи и на луговом склоне, вырывая и выжигая траву, падали снаряды, в подлесках Забужья сверкали орудийные залпы. Немецких танков и пехоты не видать. Блокгауз трясло от разрывов, за шиворот сыпались комки суглинка, вонючий копотный дым засасывало в амбразуры, слезились глаза. Пограничники кашляли, надрывно, коклюшно.
Сколько длится артподготовка? С полчаса. Сколько еще продлится? Как только немцы перенесут огонь вглубь нашей территории, стереги атаку.
Скворцов откашлялся, глотнул. Опять подташнивало – скорей от голода.
6
Все отряды и оперполки подняты по тревоге. Приняли оборону. Связались с частями Красной Армии. Всё. Прошу срочно доложить. Хочу знать, будут ли какие указания. Сейчас всё.
Но к четырем часам пятидесяти минутам, когда состоялся этот разговор о переходе в наступление немецких частей на участке девяносто седьмого пограничного отряда, немцы начали наступать и на участках других украинских погранотрядов, в том числе девяностого, Владимир-Волынского.
– Фашисты, товарищ лейтенант! – прокричал Лобода. – Фашисты прут!
Голос его прозвучал в блокгаузе неестественно громко: снаряды и мины не взрывались, слышна отдаленная пулеметная пальба. Скворцов приник к амбразуре. Так и есть. В кустарнике и на лугу перед железнодорожной насыпью – серо-зеленые цепи. Ломят по кустам, сбегают с насыпи к заставе.
– По местам! – скомандовал Скворцов. – Подпустить поближе и стрелять по моей команде!
И его голос с неправдоподобной громкостью заколотился в блокгаузе, натыкаясь на стены и отскакивая от них и словно подталкивая к выходу тех, кому положено быть в окопах.
Рваный дым от горящей сосны прикрыл амбразуру, когда же дымовая кисея приподнялась, раздернулась, немцы будто выросли, укрупнились. Идут убыстренным шагом, кое-кто и бежит, нетерпеливый. Не терпится получить пулю? Видно вас как на ладони. За цепью цепь.
Зубы стиснул так, что ныли желваки. Рукоятки «максима» стиснул так, что суставы пальцев немели: сам встал к пулемету, командир станкача обиженно сопел над ухом. И вдруг ни с того ни с сего Скворцов подумал о том глупом, маленьком, живом мышонке, что глазел на него сегодня ночью, – что с мышонком, видать, погиб, маленький и глупый.
А немцев отсюда, с бугра, сверху вниз, резануть очень сподобно, устроить огневой мешок: подпустить поближе и ударить из блокгаузов слева и справа. Выдержали бы нервишки у Брегвадзе, не открыл бы огонь раньше срока.
Скворцов решил: открою огонь, когда немецкие цепи достигнут рубежа – три пенька в линию, метрах в ста. Но Брегвадзе упредил-таки, не хватило выдержки, грузинский темперамент: из амбразур правофлангового блокгауза, из соседних окопов вырвались вспышки выстрелов, передняя цепь остановилась – кто упал, кто стоя стрелял из автоматов, задние напирали, толкучка, замешательство. И Скворцов скомандовал:
– По захватчикам – огонь!
И выпустил длинную очередь, поведя пулеметным рыльцем справа налево, выкашивая цепь. Повел слева направо. И справа налево. Лента ползла, гильзы сыпались под ноги. Пулемет выплевывал очередь за очередью, заставлял Скворцова трястись вместе с ним.
Первая цепь – валились замертво, залегли за пеньками, отползли назад. Вторая цепь – бежали к траншее, к траншее. Скворцов взял их на мушку. «Максим» стучал, покрывая прочую пальбу. Или это только казалось?
Немцы будто непроизвольно пробежали еще сколько-то и повернули вспять. Скворцов проводил их веерной очередью до кустарника и прекратил огонь. «Максим» уже не трясся, а Скворцова продолжало трясти, как в ознобе. Он приказал себе: перестань, не психуй, все нормально, фашисты получили по зубам, отошли.
В блокгаузе и траншее стреляли, Скворцов крикнул:
– Товарищи, прекратить огонь из автоматов! Не достигает цели! Экономить боеприпасы!
Он выбрался в траншею. Сквозь клубы дыма пробивалось солнце, освещало горевшую заставу и село, изрытый воронками луг, на котором бугорки – трупы немцев. Их немало: вон труп, вон, вон. Были живые люди, теперь – мертвецы. Скворцов убил, по его приказу убили. Он отвечает за это. А кто ответит за убитых пограничников?
Скворцов вспомнил, как сперва спокойно, а затем обрадованно отнесся он к сообщению Варанова: охрана моста уничтожила до тридцати автоматчиков. Тридцать человек из живых стали мертвыми, и еще сколько потом стало? И сколько станет? И кто ответит за все, если это не война, а провокация? Да нет же, Игорь Скворцов, это война, так что не волнуйся, не ты будешь отвечать за убитых немцев! И вообще успокойся, перестань дрожать наконец.
Высунувшись из траншеи, Скворцов смотрел туда, куда отошли фашисты. В кустарнике – автоматчики, автомашины и пушки. На понтонах технику переправили? Или по мосту? Там еще стрельба, видимо, мост в наших руках. Стреляют и у правофлангового блокгауза, и у тыльного. Значит, немцы окружают заставу. Что ж, будем драться и окруженные.
Ему на мгновение увиделось: по коридору перекатываются валы чадного, едкого дыма, в дежурке обнимает аппарат связист с залитым кровью лбом, дежурный по заставе ничком на полу, тоже весь в крови, оба мертвы. На мгновение услышалось, как раненый стонал тогда в блокгаузе: «Не бросайте меня…» Вот о ком и о чем надо думать лейтенанту Скворцову. О своих людях, об их жизни и смерти.
– Товарищ лейтенант! Возьмите, пожалуйста, бинокль!
Ефрейтор Макашин. Вежливый, как всегда, на щеке ссадина. За бинокль спасибо, пригодится.
В перекрестии делений Скворцов увидел: в кустах немцы роют окопы, разворачивают пушки, устанавливают минометы. На железнодорожной насыпи безлюдно, через нее ползет дым от моста, дымом – вперемешку с туманом – затянут и речной берег. За Бугом не смолкая гудят танки. А в небе гудят самолеты: звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей на восток проходят «юнкерсы», в нашем тылу – далекие взрывы.
– Бомбят Владимир-Волынский? – спросил Макашин.
– Похоже, – сказал Скворцов и опустил бинокль. Что будут делать фашисты, получив по морде? Пока окапываются, а дальше? Как там с соседними заставами, с комендатурой, с отрядом? Никакой связи, отрезаны.
Снаряд прошуршал над головой, рванул за блокгаузом. И следом снаряды начали густо падать вблизи. Грохот, удары воздушных волн, свист осколков, вонь взрывчатки и гари. Скворцов пригнулся: траншея не такая уж глубокая, голову надо поберечь. В блокгауз не пошел, отсюда наблюдать за полем боя лучше. А если прямое попадание? Положись на Божью милость.
Ячейку то мелко трясло, то грубо толкало. С бруствера, со стенок осыпалась земля. Пыль скрипела на зубах, от дыма щипало глаза и першило в горле. Скворцов откашливался, отхаркивался, но першило еще больше. Вежливый, воспитанный Макашин стоял рядом с ним в ячейке, вжимался в стену, чтобы не стеснить начальника заставы. Скворцов прокричал ему на ухо:
– Пойду по окопам, проведаю ребят!
Макашин сделал движение, чтобы идти за ним. Скворцов отрицательно помахал рукой:
– Оставайся здесь!
Пригнувшись, он шел по извилистой траншее, заглядывал в стрелковые ячейки и на пулеметные площадки, хлопал пограничников по плечам и спинам, кричал им, что все, мол, в порядке, застава будет держаться до подмоги, что пойдут немцы в атаку – стрелять хладнокровно, на выбор, патроны зря не жечь, и шагал далее. Миновал тыльный блокгауз, заходить не стал. Добрался до правофлангового, заглянул – и назад к своему. Все-таки там его командный пункт, а что прошелся по обороне – хорошо, пусть бойцы видят: начальник заставы с ними. И еще – глянул на позиции: блокгаузы целы, траншея и ячейки кое-где обрушены, завалены, при случае нужно расчистить.
Артобстрел продолжался. В первый раз немцы стреляли из-за реки по площади, сейчас же, переправив пушки на понтонах и подтянув их к заставе, били прицельно – по полусгоревшей, развороченной казарме, складам, конюшне, командирскому домику. Нащупают блокгаузы – ударят по ним прямой наводкой. Ну это еще посмотрим. Пока пушку выкатывают на прямую наводку, наши снайперы могут перестрелять расчет.
Приближаясь к ячейке Макашина, Скворцов почуял неладное: бруствер у нее был сметен. Скворцов прибавил шагу, вышел из-за уступа траншеи и остолбенел. Ячейка была разрушена снарядом, завалена землей. Макашин тоже был завален, торчали голова да плечо.
Скворцов подбежал к нему, руками начал разгребать землю и остановился: вылезшие из орбит глаза Макашина глядели на него, не видя, мученическая гримаса исказила лицо, на шее – рваная рана, там, где сонная артерия. Скворцов вздрогнул, торопясь, снова принялся разгребать. Комки земли были в волосах Макашина, за шиворотом, в складках гимнастерки, и все это – сырое от крови. Ефрейтор был мертв. Скворцов поднялся с колен, сдернул с себя фуражку. Макашин порывался сопровождать его, он не разрешил. А если б сам остался в этой ячейке, тоже бы, вероятно, не уцелел. Прощай, Алеша!