Олег Смирнов – Прощание (страница 14)
«До тридцати фашистов скосили, ого! – по-иному, поражаясь и радуясь, подумал Скворцов. – А у нас никаких потерь!»
Легкость победы даже озадачивала. Ведь на войне неизбежны жертвы… А почему мы не слыхали выстрелов? Да потому, что рокочут танковые моторы и ветер от заставы. Что дальше предпримут немцы? Неужели это начало войны? Но оно планировалось на четыре ноль-ноль. Сейчас три сорок.
Доложив коменданту о событиях у моста и о своем решении выслать Варанову подмогу, Скворцов почему-то подумал: у немцев огромная сила, но и наша страна встанет насмерть, так что, вероятно, затянется, на быстрый исход не надейся.
Он почувствовал сонливость и апатию. Это было странным, ибо минуты были предвоенные, роковые. И было странным то, что в эти роковые минуты он в основном сидит на телефоне: ему звонят, и он звонит – телефонное руководство.
Вбежал дежурный, выпалил:
– Товарищ лейтенант! Часовой у заставы засек стрельбу возле железнодорожного моста!
– Что за стрельба? Ее характер?
– Артиллерия, минометы и пулеметы!
Зазвонил телефон. Варанов. Картина такова: под прикрытием артиллерии и минометов к границе на высокой скорости выдвинулся отряд немецких мотоциклистов и, стреляя из пулеметов, с ходу попытался ворваться на мост, огонь охраны и пограничников преградил немцам путь, они потеряли треть отряда, однако продвигаются.
– Товарищ Варанов, приказываю: оборонять мост и без приказа не отходить!
– Есть, товарищ начальник!
Изменившимся голосом Скворцов сказал:
– Ты же понимаешь, Николай, что будет, если немцы овладеют мостом…
– Понимаю, Игорь! Буду биться до последнего патрона…
Позвонить о повторной атаке на мост коменданту! Но рука не дотянулась до трубки: над головой грохнуло, как обвал. Вроде б потолок раскололся. Скворцов не успел сообразить, что это, как вверху, и позади, и еще где-то грохнуло, и все грохоты слились в сплошной, всеобъятный. С секунду Скворцов оцепенело смотрел на подпрыгивающие на столе чернильницу и книгу. Вскочил. Огляделся.
В стене зияла трещина, с потолка сыпалась штукатурка. В высаженном окне клубились пламя и дым, воняло взрывчаткой. Сорванная с петель дверь придавила диван, из коридора валил дым. Разрывы, грохот. Бьют по заставе. Снарядами. Это и есть начало войны. Сколько на часах? Ровно четыре.
Вот и все. Война. Дороги назад нету. Нужно воевать. Воюй, лейтенант Скворцов!
И, подумав так, он схватил телефонную трубку. Перво-наперво доложить коменданту о нападении на заставу. Но трубка была безгласна. Он дул в нее, встряхивал, щелкал пальцем – связи не было ни со штабом комендатуры, ни с соседними заставами, ни с Варановым. Что ж, артобстрел – провода перебиты. На указания не рассчитывай. Рассчитывай на себя.
Комната ходила ходуном. Качался пол, качались стены в трещинах, с потолка шмякалась штукатурка, со звоном лопались остатки стекол. Лампа потухла, но вспыхнула подшивка газет на табуретке, по канцелярии зашныряли багровые блики.
Сквозь дым, смрад и кирпичную пыль Скворцов ринулся к выходу. У дверей повернул назад. Подбежал к несгораемому ящику в углу. Обламывая ногти о железо, откинул крышку. Вытащил секретные документы. Сунул в полевую сумку. И бегом из канцелярии.
В коридоре перекатывались валы едкого, чадного дыма – нечем дышать. Трещали схваченные пожаром двери в спальню, ленинскую комнату, столовую. Дверь в развороченную снарядом дежурку распахнута: раскинув руки, будто обнимая аппарат, связист уткнулся залитым кровью лбом в стенку, дежурный в луже крови лежал на полу ничком – у него был снесен затылок. Мертвы.
Все же Скворцов, задыхаясь, склонился над ними, потормошил. Мертвые. Надрываясь кашлем, с подступившей к горлу тошнотой, выбрался на крыльцо. Снаряды и мины рвались во дворе, в саду, за заставой, на обратном скате бугра и в селе. Вздымалась и опадала земля, комки колошматили о крыльцо, а Скворцов, прислонясь к косяку, в спазмах выблевывал буро-зеленое.
Рвота выворачивала его, но он все-таки замечал: вспыхивающие, слепящие разрывы там и тут, воронки курятся, горят телефонные и телеграфные столбы, деревья на корню, поленница возле кухни, гимнастические брусья, конюшня, питомник, снаряды разворотили и казарму, и командирский флигель, счастье наше, что люди заблаговременно уведены в укрытия.
Скворцов сплюнул, утерся рукавом и, втянув голову, прыжками перебежал двор, сиганул в ход сообщения. Отдышался, высунулся из-за бруствера: с бугра обозревались железнодорожная насыпь, берега Буга, вспышки орудийных залпов в Забужье. В тучах дыма низко на восток летели самолеты, моторы их подвывали – «юнкерсы», бомбардировщики.
После рвоты осталась слабость в коленях и локтях. И на лбу капли холодного пота. Скворцов пошарил по карманам, носового платка не сыскал и опять вытерся рукавом. Опершись спиной о стенку окопа, наблюдал: то же, то же – взрывы, свежие воронки, пожары, из конюшни выбежала лошадь и завалилась, молотя по воздуху копытами, пригнувшаяся фигура прошмыгнула от кухни к ходу сообщения – видать, кто-то из поваров; в серевшем рассветном небе эскадрильи «юнкерсов», волна за волной, сквозь артиллерийский грохот слышны их подвывание и танковый гул у железнодорожного моста. Как-то там Варанов?
Термитный снаряд разорвался в левом крыле казармы, фугасный угодил в угловую комнатку флигеля, в скворцовскую. И Скворцову бегло подумалось, что отныне у него нет прошлого и будущего, есть только настоящее, и состоит оно в том, чтобы на войне – воевать.
Скворцова тронули за плечо, произнесли над ухом:
– Ты оказался прав!
– Что тебе, Виктор? Кричи громче.
– Я говорю, ты оказался прав: Гитлер пошел на нас войной!
– Эх, дорого бы я дал за то, чтоб не быть правым!
– И я дорого бы заплатил, чтоб быть правым!
– Слушай, Виктор, а может, это провокация, а?
Белянкин прокричал ему в ухо:
– Нет, Игорь, это война! Доподлинная!
– Пошли! – приказал Скворцов и двинулся по ходу сообщения.
Они заходили к бойцам в стрелковые ячейки, в блокгаузы. Скворцов напоминал: перейдут немцы в атаку – подпускать их поближе, огонь поточнее, поприцельнее, стрелки и пулеметчики бьют по пехоте, снайперы – по офицерам, орудийной прислуге, смотровым щелям танков, гранатометчики – связки гранат в уязвимые места танков: в моторную часть, под гусеницы. Бойцы напряженно слушали, кивали, стискивали оружие. Ни растерянности, ни паники, ни страха.
В тыльном блокгаузе Клара Белянкина и Женя перевязывали раненого, его голову поддерживала Ира. Женщины были одеты кое-как, не причесаны, туфли и тапки на босу ногу. Вовка и Гришка примостились на ящике из-под гранат, прижав к груди игрушки. Скворцов спросил:
– Куда ранен?
Клара ответила, не переставая бинтовать:
– В плечо, в шею.
Раненый жалобно застонал. Клара принялась утешать его, как маленького:
– Потерпи, ну потерпи… Сейчас станет легче, совсем хорошо станет… Водички попьешь…
Блокгауз встряхивало от близких разрывов, из амбразур, подле которых дежурили пулеметчики и снайперы, сквозило гарью и взрывчаткой. Сумеречно, душно, скученно. Скворцов сказал раненому:
– Крепись, Михаил. При первой возможности переправим в санчасть.
– Не бросайте меня, товарищ лейтенант…
– Что ты! Успокойся…
Мимоходом взъерошив чубчики белянкинским пацанам, перехватил взгляды Иры и Жени, заторопился. Подтянул ремень, поглубже надвинул фуражку, удобнее закинул за спину автомат…
Скворцов оставил Белянкина в тыльном блиндаже. Он шел в свой, левофланговый, и думал: три блокгауза – фланговые и тыльный, – соединенные траншеями и ходами сообщения, как углы треугольника, в центре которого застава, получился опорный пункт, круговая оборона, запросто нас не выкуришь. В каждом блокгаузе – по станковому пулемету, по стрелковому отделению, плюс снайперы и гранатометчики; в траншеях – стрелки и ручные пулеметчики. Застава будет держаться, продержался бы Варанов, захвати немцы мост – дорога в тылы им будет открыта. Послать бы к Варанову связного, но при таком обстреле нет смысла, погибнет.
Снаряды и мины перелетали ход сообщения, разрывались вблизи, но уши привыкли, не глох внезапно. У изгиба, где начиналось колено траншеи, дымящаяся воронка с запекшимися краями, груды земли, пришлось выбираться наверх, по-пластунски обползать завал и снова скатываться в траншею. Прямое попадание. Был бы кто поблизости – каюк. А ежели прямое попадание в блокгауз? Выдюжит ли? Накаты в три-четыре бревна, есть надежда. Во всяком случае, надо убрать пограничников из траншей в блокгаузы. Когда немцы пойдут в атаку, можно быстренько занять окопы.
Застава горела. Горело село, по которому из-за Буга также садила артиллерия. В тылу, подале, могучие взрывы: немцы бомбят фольварк, где штаб комендатуры, и Владимир-Волынский, где штабы пограничного отряда и пятой армии. Ее восемьдесят седьмая и сто двадцать четвертая стрелковые дивизии в летних лагерях, за городом, по плану обороны они должны выступить на подмогу пограничникам. Выступят! За свое вероломство Гитлер будет жестоко наказан. Мы проучим его.
В блокгаузе сержант Лобода молодцевато отрапортовал:
– Товарищ лейтенант! Гарнизон левофлангового блокгауза готов к отражению фашистской вылазки!
– Вольно, вольно, – сказал Скворцов. – Нечего в струнку вытягиваться, потолок проткнешь. Да и другие нынче заботы…