Олег Смирнов – Прощание (страница 13)
– Что-то здесь не то, не так. – Белянкин, белый, с трясущимися губами, суетливо переставлял на столе стакан, чернильницу, книгу. – Я отказываюсь принимать это за доказанное…
– Ну и не принимай, – устало и спокойно сказал Скворцов, удивляясь этому спокойствию.
Он приказал поднять с постели командиров отделений, сержантов, проинформировал их. Он говорил – и словно тень ложилась на знакомые молодые лица: они темнели, замыкались, жесто́чали. Он спросил в заключение:
– Вопросы есть?
Младшие командиры молчали, Лобода покачал головой.
– Все понятно?
И опять младшие командиры промолчали, а Лобода кивнул. Юные, красивые, знакомые лица заострялись, становились отрешенными и еще более темными, словно пороховой дым сражения уже коснулся их. И Скворцову показалось, что и на его лицо отраженно – от этих юношеских черт – легли пороховой ожог и тень близких смертей. И нечто текучее, зловещее, необратимое начало стремительно расти в нем или вне и уже заполонило его, стоящих перед ним ребят, канцелярию, казарму, территорию заставы, весь участок отряда, всю государственную границу от моря до моря.
Сержанты во главе с Брегвадзе ушли, чтобы перенести со склада боеприпасов в блокгаузы цинковые коробки с патронами, деревянные ящики с гранатами, установить в блокгаузах и окопах станковые и ручные пулеметы. Белянкин отправился проверить секрет, заложенный неподалеку от заставы. Скворцов остался один. На минуту он почувствовал легкое головокружение – от того зловещего и необратимого, что полонило его и окружающий мир. Он прикрыл глаза, усилием воли преодолевая головокружение.
А когда открыл, увидел: в углу комнаты, на обшарпанном, замытом полу на задних лапках стоял мышонок. Серый, востроглазый, с тонким хвостиком. Скворцов смотрел на мышонка, и мышонок смотрел на него. Затем зашнырял по половицам, вновь привстал на задние лапки. Испугавшись чего-то, юркнул в щель.
Глупый, серый, будто игрушечный мышонок – он схож с игрушечными мышатами братьев Белянкиных, у каждого по мышу – чтоб не делили, не ссорились, заядлые скандалисты и драчуны. И, вспомнив про Вовку и Гришку, Скворцов вспомнил про их мать, про Иру, Женю. Подумал: а как же быть с ними, если война? В конце мая начальник отряда поставил перед округом вопрос об эвакуации семей командного и начальствующего состава, округ – перед Москвой. Покамест ставился вопрос об эвакуации, приехала Женя. А Москва категорически отказала, помянув паникерство. Ну как теперь поступить, когда до начала войны несколько часов? Нет, это страшно – начало войны…
Зазуммерил телефон. Скворцов сказал:
– Да?
Разрываемый расстоянием и помехами, голос старшего наряда: достигли стыка, встретились с нарядом соседней заставы. Скворцов спросил:
– Как ведут себя немцы?
– Спокойно ведут, – ответил старший наряда.
– Продолжайте нести службу.
– Есть, товарищ лейтенант!
Что же станется с ними – с Женей, с Ирой, со Скворцовым? Но пройти ли ему сейчас к своим женщинам, чтобы промолвить те единственные слова, которых он до сих пор не находил? Решай, Скворцов, времени в обрез, будет поздно. Но Скворцов не вставал, покусывал нижнюю губу и глядел прямо перед собой.
Все же он встал, но, уже вставая, перерешил: не пойду домой, проверю-ка установку пулеметов и сколько поднесено боеприпасов в блокгаузы. На дворе было тепло, звездно и росно, маленькая черешня под ветром терлась о большую, как жеребенок об матку. Ветром же то сшибало, то раздергивало запахи навоза, роз, конского пота, полыни, псины, пыли, папиросного дымка.
В два часа ночи позвонил комендант:
– От начальника отряда поступило распоряжение привести весь личный состав комендатуры в боевую готовность… Фиксируешь, Скворцов? Весь личный состав… Поэтому немедля подымай заставу в ружье. Снимай с границы наряды, занимай оборонительные сооружения, приготовься к бою… Остальные линейные заставы уже выполняют это распоряжение…
– Будет выполнено, товарищ майор… Разрешите задать вопрос? Как поступить с детьми и женщинами?
– С детьми и женщинами? – озадаченно переспросил комендант. – Если бы я знал… У меня на комендатуре их – полна коробушка… Ну, прощевай, лейтенант!
– Прощайте, товарищ майор, – сказал Скворцов, положил трубку и крикнул: – Дежурный, ко мне!
Минутой позже дежурный ворвался в спальное помещение и гаркнул: «Застава, в ружье!» – и бойцы вскакивали с коек, натягивали шаровары, гимнастерки, сапоги, хватали подсумки и винтовки из пирамиды, вымахивали во двор. Скворцов стоял на крыльце и, приоткрыв запястье, поглядывал на часы.
Когда старшина доложил о построении заставы, Скворцов спустился с крылечка, встал перед строем.
– Товарищи! – Помолчав, продолжил негромко: – Дорогие товарищи! Вот и пробил час испытаний… Я еще имею возможность к вам обратиться, потом будет недосуг. – Поняв, что говорит неположенное, говорит не по пограничной инструкции, запнулся. После паузы сказал: – Перед тем как вы займете места согласно боевому расписанию, позвольте пожелать вам… чего пожелать? Пусть враги будут мертвыми, мы – живыми…
Кто кашлянул, кто звякнул оружием, кто переступил с ноги на ногу. Скворцову почудилось: в сумеречности, в лунной и звездной голубоватости на всех лицах различим грозный отсвет сражений, что лег давеча на лица сержантов, – сражений, которые еще предстоят.
Некстати и приглушенно, в глубине сознания возникло: «Теперь меня не снимут, не засудят? И третий кубик в петлицу повесить не успею, аттестация на присвоение старшего лейтенанта была послана в мае… Впрочем, вероятно, я и пары лейтенантских кубарей лишился бы… Все это, считай, в прошлом… А настоящего почти нету, какой-нибудь час с лишним – и сразу маячит будущее… Заумь какая-то…»
Туман слоился в низине, подкатывал к бугру, к заставским постройкам. За околицей, в лесу, как в трубу, ухал филин. Низко пролетела крупная птица – аист или цапля, – опустилась на болотце, канула в туман. Заржала обозная лошадь.
Мимо Скворцова поспешно проходили пограничники, скрывались в клубах тумана, спрыгивали в ходы сообщения, растекались к окопам и блокгаузам. Звяканье, невнятный говор, топот. Скворцов сказал:
– Шевелись, хлопцы. Больше жизни!
Подбежал Брегвадзе, вскинул пятерню к козырьку. Четко:
– Товарищ лейтенант! Телефонная связь с левым флангом прервана. Полагаю: наряды вызвать на заставу ракетами…
Думая о том, отчего прервалась связь, – повреждение либо диверсия? – Скворцов сказал:
– Давайте ракеты, товарищ Брегвадзе. И поживей!
Подковылял прихрамывающий, в заляпанных грязюкой сапогах политрук, привел с собой секрет. Скворцов сказал:
– Товарищ Белянкин, хлопцы объявились вовремя. Захватите их в тыловой блокгауз, к себе.
– А что, застава поднята по тревоге?
– Поднята. Распоряжением начальника отряда.
– Вот как!
– Да уж так. Все по блокгаузам, по окопам… В помещении останутся телефонист, дежурный, повара – завтрак-то варить нужно… Ну и я покуда останусь…
– Разрешите идти, товарищ лейтенант? – сказал Белянкин и вразвалку, прихрамывая, зашагал прочь. Но Скворцов окликнул его:
– Да, еще… Сходите на квартиру, приведите в блокгауз жену и детей, также моих домашних…
– Это зачем? Считаю преждевременным…
– Я приказываю! Выполняйте!
Тиком дернуло щеку Белянкина. Он покосился на секрет и пошел, сильно сутулясь.
Нелепым, чуть ли не строевым шагом рубанул дежурный, доложил:
– Товарищ лейтенант! Наряд Макашина, вызванный с правого фланга, по пути на заставу подключился к розетке. Макашин сообщил: в Забужье видна серия ракет и слышен шум танковых моторов.
– Вблизи границы?
– В тылу. Непосредственно на границе спокойно.
– Когда звонил Макашин?
– Минуту назад.
Скворцов поднес часы к глазам: три ноль-ноль. Подставил ладонь к уху: ветром наносило слабый, далекий клекот моторов. Прогревают? А когда танки подойдут к границе?
Позвонил коменданту. Тот куда-то отлучился, разговаривал с дежурным по комендатуре; была ли скверная слышимость, был ли дежурный глуховат, но он исходил сипом и хрипом:
– А? Алле! В три? Ноль-ноль? А? Алле! Во сколько, говоришь? В три? Ноль-ноль? Алле!
«Веселенькое собеседование», – подумал Скворцов, повесил трубку и вышел на крыльцо. Шум танковых моторов из-за леса и Буга сделался явственнее, грубее. Он, как и клочковатый туман, накатывал из низины на бугор, на заставу. Была чернь, луна зашла, звезды мерцали, тлели, близок рассвет: загустелая, колеблющаяся, будто дышащая чернь – вернейший его признак.
Дежурный рывком распахнул дверь, задев Скворцова, смутился:
– Извините, товарищ лейтенант. Старший лейтенант Варанов на проводе! Срочно вас требуют!
– Ишь ты, требует…
Голос Варанова, взбудораженного, глотающего окончания слов, то зычно наполнял трубку, то замирал. Скворцов, однако, понял все: в три пятнадцать часовой у моста обнаружил две группы неизвестных, скрытно приближавшихся с сопредельной стороны, и потайной сигнализацией поднял охрану в ружье; когда немецкие разведчики – а это были они, – не увидев часового, бросились к мосту, по ним в упор открыли огонь; уничтожено до тридцати автоматчиков.
– До тридцати? Ого! – сказал Скворцов обыденно и подивился этой обыденности. – Молодчина, не проворонил. Чего и впредь желаю. Предполагаешь, сызнова полезут? Подброшу подкрепление… Сколько человек? Шесть-семь… Да, отправлю немедленно… А ты не пропускай немцев на мост…