Олег Смирнов – Неизбежность (страница 5)
— Служил — не тужил. И тут закипела Великая Отечественная. «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой...» Помните ту песню? Пел со всеми, и ажно мороз по коже: туда бы, на запад! Подал рапорт: добровольцем на фронт... Знаете, мало кого посылали из Монголии на фронт, а мою просьбу уважили. Подвезло! Да не совсем...
— Что так? — прервал я.
— Да так... — протянул Колбаковский, которому приятна моя заинтересованность. — Видите ли, товарищ лейтенант, как оно скособочилось-то... До передовой не доехал, по врагу не выстрелил... Довезли нас ажник до Тулы чин чинарем, а туточки налетели стервятники, разбомбили, расстреляли эшелон вдрызг. Мне влепило осколком в плечо, чуток лапы не решился...
— А я и не ведал про ранение. Что ж вы раньше не рассказали?!
— Не было повода.
Мне почему-то стало неловко, будто из-за моей именно невнимательности, черствости старшина не поделился прежде. Я пробормотал:
— В госпиталь попали?
— Само собой. Потартали меня от Тулы-оружейницы обратно, на восток. В свердловском госпитале проканителился полтора месяца, а оттудова куда, вы думаете? Снова на фронт? Снова в Монголию! Как поется, судьба играет человеком... Уж как я ни рвался, попал на фронт только в январе сорок пятого. И то целая история...
— Какая? — Интерес у меня повышенный, чрезмерный.
— Такая, товарищ лейтенант... Обскажу, слухайте... В феврале — марте сорок второго в армию зачали призывать девиц, едри твою качалку! И меня угораздило попасть
старшиной зенитной батареи, где один женский пол! Комбат мужик да я, остальное бабье, девицы то есть... Ох, и нанервничался с ними! Чуть что — обиды, слезы, слова резкого не скажи, а бранное позабудь, иначе истерика. И жалел их, и злился... А построения! На вечерней поверке все в наличии, на утреннем осмотре кого-то недосчитаешься... Погуливали иные, мужиков-то вкруг в избытке... Кровь-то молодая, горячая, и голодуха не удержит, и старшина...
«Когда кровь горяча, никто не удержит, — подумал я. — По себе сужу».
— Но бог смилостивился, — сказал старшина и раскрыл в улыбке металлические зубы. — Перевели меня в пехоту, к мужикам. Как положено, занятия, караульная служба, рытье укреплений. Всюю Монголию ископали по границе, чтоб японца встренуть, ежли попрет... Вкалывали будь-будь, а харчевались по какой норме? Хоть с осени сорок первого Забайкальский округ превратили во фронт, про то я уже сказывал в эшелоне, питание было тыловое. Триста шестьдесят граммов хлеба в сутки, супец-рататуй — вода, заправленная водичкой, ни картошки, ни капусты не выловишь... И приметьте, товарищ лейтенант: Семнадцатая армия отстреливала для фронта диких коз, были такие охотничьи команды. Не для Забайкальского фронта, он хоть и прозывался фронтом, да не воевал, а для западу. Все, до грамма, на запад, себе ни кусочка, с этим было ой как строго... Едешь, бывало, по степу, а сопка белая, кажется — снег, но то стадо коз, серо-белые козочки, побили их для фронтовиков, побили... Да, сами голодовали нормально. И не всяк выдерживал: пузо сосет, еще и цинга стала цепляться. Всяк рвался на запад, потому патриот, в бой хочет. А также потому: голодуха изводила. Иные рассуждали: в бою убьют, так слава, а тут подохнешь, как собака. Несознательность, конечно. И сбегали некоторые, лезли в эшелоны, что уходили на запад. Их ловили, отправляли в штрафные роты. Штрафников же направляли — куда? — на запад, в бой! И вот эти — кто? — герои пишут опосля в Монголию: как вы там, тарбаганы, все еще копаетесь в земле, строите доты-дзоты, хлебаете баланду, коптите небо, а я уже побывал в боях, судимость снята, представлен к правительственной награде, чего и вам желаю, бывший ваш товарищ по тыловой норме... Однако же терпение у командования лопнуло, и таких патриотов, таких ловкачей зачали отправлять не в штрафные роты, а в Читинскую тюрьму! Был приказ командующего Забайкальским фронтом генерал-полковника Ковалева, нам зачитывали... Про Забайкальский фронт хохмили: тыловой фронт. Доложу вам, товарищ лейтенант: тыловой не значит мирный. Воевать не воевали, но Квантунская армия нависала над нами, как гора: глядишь — обвалится войной, у-у, самураи, банзай, император Хирохито, черти б вас съели! И территорию монгольскую обстреливали ружейно-пулеметным огнем, и у границы крупные части концентрировали, как перед наступлением, — у нас, само собой, боевая тревога, неделями не выходили из траншей. Помотали нас! И мотали тем сильней, чем дальше немец продвигался. Опосля Сталинградского разгрома поутихомирились, но гадости свои продолжали...
— Скоро, товарищ старшина, Забайкальский фронт не будет тыловой, — сказал ефрейтор Свиридов.
Я-то предполагал, солдаты дремлют. А они, видимо, прислушиваются к рассказу Колбаковского. Что же, пусть послушают, это им не бесполезно.
— Очень может быть, хотя оно и не нашего ума дело, — вежливо и строго, как в былые времена, ответил Колбаковский. — Но должен, товарищ Свиридов, сделать тебе внушение: без спросу в разговор старших встревать не положено.
Свиридов крутанул головой; снизу вверх глянул на старшину, промолчал. А Толя Кулагин бойко сказал:
— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться к товарищу старшине? Товарищ старшина, разрешите задать вопрос?
— Задавай, — сказал Колбаковский прежним тоном.
— Вы давеча обещали рассказать целую историю, как на фронт попали, в сорок пятом... Расскажете?
— К тому иду. Экий ты нетерпеливый, товарищ Кулагин.
— Виноват, товарищ старшина! Исправлюсь!
Виноват? Глаза у Кулагина — и карий, и серый — не виноватые, а, пожалуй, с нахалинкой.
Колбаковский пошевелил пальцами и сказал:
— Докладал же: харч не соответствовал, хлеба в обрез, приварку никакого, зелени и в помине... Чтоб нас поддержать, чтоб не кровянились десны, нам выдавали кружку дрожжей да перышко черемши, дикого луку... А десны все одно кровянились, зубы шатались, выпадали. С цингой-то я и угораздился в госпиталь окружной... тьфу ты, фронтовой, в Чите. Во, теперь металл в пасти. — Колбаковский разинул рот передо мной, как перед зубным врачом. — В Чите опять подвезло: из выздоравливающих формировали команду, и на запад! Даешь Берлин! Меня сподобило на Третий Белорусский, с вами, товарищ лейтенант, вместе, значится...
«Вместе, — подумал я. — Вместе воевал и буду воевать с Колбаковским и со всеми остальными, а как же мало знаю о них! Нелюбопытство, черствость?»
— Товарищ старшина, и это вся история? — спросил Кулагин.
— Вся, чего же размазывать, — ответил Колбаковский.
— А говорили: целая история... Тогда снова разрешите спросить, товарищ старшина? Насчет девах-зенитчиц вы обсказывали... Вас было двое мужиков на батарее, и как же вы от соблазна удерживались? Выбирай любую...
— Глупости спрашиваешь, товарищ Кулагин. Потому глупости, что у настоящего армейца служба превыше всего, на любовные шуры муры и прочее баловство на фронте времени не было. И потом прикинь: как бы данная ситуация выглядела, если б мы зачали с подчиненными путаться, то есть жить? Соображаешь? Любвями надо заниматься на досуге...
Толя Кулагин — мне показалось, пристыженно — приумолк, а я вспомнил, как в эшелоне, нежась на раструшенном сенце, старшина Колбаковский поддерживал солдатские вольные беседы на женские темы, как говаривал: «Штурмовать баб не потребуется, сами будут падать к нашим стопам!», и как глазки его маслянисто блестели. Ну, то было в дороге, в безделье, чего тут поминать, нынче предстоит
Логачеев — шепотком:
— У меня на груди шерсть повытерта от бабьих голов.
— Товарищ лейтенант, — сказал Колбаковский, игнорируя реплику Логачеева, — я так же был бы радый, если б наш эшелон прислали в Забайкалье, в Даурский степ, к валу Чингисхана. Ведь я ж и там служил молодым-то!
— А что это за вал Чингисхана? — спросил я, и поднявшиеся головы свидетельствовали: другим тоже интересно.
— В Даурском степу обитал повелитель татаро-монгольский Чингисхан, оттуда зачал совершать свои кровавые набеги. Нынче-то времена изменились, татары теперь другие, и монголы другие... А от тогдашнего царства Чингисханова и остался древний вал. Он земляной, травой порос... По ту сторону вала Чингисхана японцы окопались, по эту — мы, родненькая Тридцать шестая армия, да никакой вал — как поется, где? — в народной песне, что? — не загородит дорогу молодца. Будет приказ, рванем вперед! Правильно говорю?
— Правильно говорите, — ответил я, и мне захотелось назвать старшину по имени-отчеству. Но я их забыл, потому что крайне редко, а может, и никогда не звал его так.
Все старшина да старшина, изредка — товарищ старшина. Я уж было и на этот раз едва не произнес «товарищ старшина», однако все-таки припомнил: Кондрат Петрович. Чего ж тут не запомнить? Я сказал:
— Совершенно правильно, Кондрат Петрович.
И Колбаковский Кондрат Петрович разулыбался, как некогда в эшелоне мой ординарец Драчев, когда я его назвал Мишей. Не много же людям надо, чтобы они почувствовали твою ласку. Не скупись на нее, Глушков Петр Васильевич! Тем более что в жизни люди эти не столь уж часто ее ощущали, ласку. Впрочем, ты и сам не избалован ею.