О`Генри – Опасности большого города (страница 3)
Часов около восьми сержант убедился, что все в порядке, и уже заматывал шею шерстяным шарфом, готовясь к морозной прогулке домой, когда послышались шаги. Дверь отворилась; вошел Булгер, запорошенный снегом, будто Санта-Клаус, и столь же краснолицый. Но в остальном совершенно не похожий на благодушного рождественского святого.
Старик прошаркал по залу к сержанту, вытащил из-под пальто мокрый, весь в земле мешок и положил на стол.
– Откройте, – сказал он и кивнул сержанту.
Бодрый командир подчинился со снисходительной улыбкой. Он ухватил мешок снизу, перевернул его и замер с переставшим улыбаться, разинутым от изумления ртом, глядя на кучу золотых и серебряных монет, которые высыпались на стол.
– Пересчитайте их, – сказал Булгер.
Звон монет вкупе с ошеломлением, порожденным их источником, водворили в зале полнейшую тишину. И несколько минут слышны были только завывания ветра и позвякивания монет, пока сержант медленно раскладывал их маленькими отдельными кучками.
– Шестьсот, – сказал сержант и умолк, чтобы прочистить горло. – Шестьсот двадцать три доллара и восемьдесят пять центов.
– Восемьдесят, – поправил Булгер. – Ошибочка на пять центов. Я наконец додумался, сержант, и отрекаюсь от друга, про которого вам говорил. Вот он – доллары и центы. Мальчики правду говорили, когда обзывали меня скрягой. Возьмите их, сержант, и истратьте наилучшим образом на тех, кто в них нуждается, не забыв про елку для малышей и…
– Аллилуйя! – вскричал сержант.
– И новый турецкий барабан, – договорил Булгер.
И тут сержант произнес еще одну речь.
Профессиональный секрет
Доктор Сэттерфилд Принс, врачующий людей очень обеспеченного класса, взглянул на свои часы. Они показывали без пяти минут двенадцать. Когда пробьет этот час, завершится время утреннего пользования пациентов в его роскошно обставленной приемной. И вот тут молодая женщина-регистраторша ввела в кабинет из комнаты ожидания последний образчик и богатого, и модного общества, которое покровительствовало его искусству.
Доктор Принс обернулся, все еще держа часы в руке и источая любезность, которая тем не менее приглашала к краткости и незамедлительности. Последней пациенткой оказалась пожилая дама, богато одетая, с благодушным лицом. Когда она заговорила, в ее голосе зазвучали интонации Юга с его неторопливой оттяжкой. Она пришла, объяснила дама с вольготной неторопливостью, заручиться помощью доктора Принса для ее дочери, страдающей таинственнейшим недугом. А затем, чисто по-женски, она перешла к подробнейшему диагностированию указанного недуга, с невозмутимой уверенностью знакомя врача с его происхождением и особенностями.
Диагноз, выдвинутый дамой (миссис Голлоуэй Ранкин), был настолько поразительно странным и единственным в своем роде, что доктор Принс, давно привыкший к экстравагантностям и непредсказуемости богатых ипохондриков, был ошеломлен. Дальнейшее – это суть рассказа миссис Ранкин в кратчайшем изложении.
Она, миссис Ранкин, происходила из старинного кентуккийского рода Бийллов. Между Бийллами и другим историческим домом – Ранкинов – почти столетие велась одна из самых свирепых и кровавых вендетт в истории этого штата. Каждое поколение возобновляло и ненависть, и войну, пока, как говаривали, сама Природа не признала их, так что и Бийллы, и Ранкины начали появляться на свет такими же антагонистами, как кошки и собаки. Война велась четыре поколения, и горы усеивались надгробиями членов обеих семей. Наконец за отсутствием топлива, ее питавшего, вендетта сошла на нет, поскольку в живых остались только один последний потомок Бийллов и один – Ранкинов: Эвалина Бийлл девятнадцати лет и Голлоуэй Ранкин двадцати пяти лет. Последний смертоносный выстрел в вендетте принадлежал Купидону. Двое выживших познакомились, незамедлительно и взаимно влюбились, и на земле Кентукки свершилось чудо: Ранкин женился на Бийлл.
В эту историю вплелась и не относящаяся к ней информация: позже на землях Ранкиных были найдены угольные залежи, и теперь Голоуэйи Ранкины причислились к миллионерам.
Все это произошло достаточно давно, и теперь у них была двадцатилетняя дочь – мисс Аннабель Ранкин, – для исцеления которой и требовались услуги доктора Принса.
Затем в изложении миссис Ранкин последовало описание таинственного, хотя ею же и исчерпывающе объясненного недуга.
Барышня испытывала трудности с передвижением. При ходьбе, процессе, требующем координации и гармоничности функций (– Доктор Принс, – сказала миссис Ранкин, – поймет и признает отсутствие необходимости анатомических определений), возникает упрямое противоборство, чрезвычайно капризный и противоречивый антагонизм.
В последовательно совершаемых и обычно бессознательных автоматических движениях наблюдается сокрушительное отсутствие координации. Миссис Ранкин привела такой пример: если мисс Аннабель желает подняться по лестнице, одна ступня легко продвигается на первую ступеньку, но вместо того, чтобы поддержать свою спутницу и помочь ей, вторая тут же приступает к спуску. Благодаря большому усилию, и физическому, и духовному, барышня способна недурно пройти небольшое расстояние, затем непокорные сущности внезапно выходят из подчинения, вынуждая ее сворачивать за нежелательные углы, входить в немыслимые двери, танцевать, шаркать, делать шаг вбок и совершать другие неблаговоспитанные и прискорбные эволюции.
Перечислив эти тягостные симптомы, миссис Ранкин решительно подчеркнула свою уверенность в том, что недуг порожден наследственностью – союзом природно противоположных и несочетаемых элементов Бийллов и Ранкиных. Она верила, что унаследованный дух старинной вендетты прибегнул к физическим манифестациям и демонстрирует их в злополучной особе, обретшей жизнь из соединения противоположностей. Что в мисс Аннабель идет междоусобица извечной антипатии двух семей. Другими словами, что одна из… то есть когда мисс Ранкин делала шаг, это был бийллский шаг, а над следующим тяготело наследственно приобретенное ранкинское противостояние.
Доктор Принс выслушал ее с обычным своим глубоким профессиональным вниманием и обещал заехать завтра в десять осмотреть пациентку.
Пунктуально в указанный час его электрическая коляска встроилась в ряды модных авто и конных экипажей, ожидающих у тротуаров перед самым дорогим постоялым двором на американской земле.
Когда мисс Аннабель Ранкин вошла в гостиную их изысканнейшего номера, доктор Принс с невольным удивлением заморгал за отполированными до блеска стеклами своего пенсне. Лицо и фигура юной барышни дышали безупречным здоровьем и безупречной красотой. Однако восхищение сменилось сочувствием, когда он последил за ее походкой. Она вбежала в дверь, покачнулась, беспомощно отступила в сторону под косым углом, прошла вперед, помедлила, попятилась, справилась с собой и бочком, с рассчитанной быстротой метнулась к кушетке, на которую опустилась с выражением глубокой меланхолии на прелестном лице.
Доктор Принс приступил к расспросам в той деликатной, успокоительной, джентльменской манере, которая обеспечивала ему такое число пациентов, ценящих подобные тонкости. Мисс Аннабель отвечала откровенно и очень разумно для девицы ее лет. Теория вендетты, выдвинутая миссис Ранкин, была рассмотрена во всех подробностях. Дочь тоже в нее верила.
Вскоре врач удалился, обещав снова заехать и приступить к лечению. Затем он проехал по Авеню, по ее асфальтированной стороне, мимо четырех дверей к приемной доктора Ворчунтона Майерса, именитого специалиста в области атаксии и нервных заболеваний. Два медицинских светила затворились в личном кабинете великого Майерса, и он тотчас поставил на стол бутылку хереса и коробку гаванских сигар. Когда консультация завершилась, оба дружно покачали головами.
– Суть в том, – подвел итоги Майерс, – что мы ничего ни о чем не знаем. Я бы посоветовал лечить симптомы в ожидании, пока что-нибудь да прояснится, но ведь никаких симптомов нет.
– Следовательно, диагноз «вендетта»? – лукаво заметил доктор Принс, избавляя сигару от пепла.
– Интересный случай, – неопределенно отозвался специалист.
– Знаете, Принс, – окликнул Майерс своего гостя, когда тот уже уходил. – Э… Иногда детей, которые ссорятся и дерутся, запирают в разных комнатах. Не правда ли, очень жаль, что дамские костюмы, ну, знаете, с короткими юбками и широкими панталонами, туго завязанными у щиколоток, давно не в моде. Разделив…
– Но они из моды вышли, – улыбнулся доктор Принс, – а нам в любом случае надо быть на гребне моды.
Доктор Принс жег свою полуночную свечу – а вернее, ее эквивалент, патентованный, электрический, мягкого оттенка полуночный светильник – над историей своей пациентки. Светильник пролил так мало света на вопрос, что он был вынужден произнести перед Ранкинами небольшую речь, уснащенную учеными терминами, чего он добросовестно избегал в общении со своими пациентами и из чего можно сделать вывод, что он был доведен до крайности. В заключение он волей-неволей упомянул лечение гипнозом.
Под дальнейшим нажимом он его прямо рекомендовал и на следующий день привел с собой профессора Адами, наиболее пристойного и наименее пускающего пыль в глаза, какого ему только удалось найти среди целителей этой школы.