О`Генри – Опасности большого города (страница 5)

– Все в порядке, знаете ли, – объявил он бодро. – Мисс Ранкин стала прежней. Такая же сладенькая, как крем, и все позади. Ни единого сердитого слова или взгляда. Я ее лапочка, дальше некуда. Она не верит тому, что я говорю ей про то, как она со мной обходилась. Дает понять, будто я это напридумывал. Но теперь всё в порядке, всё катится на резиновых шинах. Жутко обязан вам и старикану… э… медиуму, знаете ли. И я скажу прямо теперь, доктор Принс, мисс Ранкин чудесно поздоровела во всех смыслах. Она бывала довольно чопорной, знаете ли, вроде как бы высокомерной, книги почитывала и привычку имела думать о том о сем, знаете ли. Так она полностью от всего исцелилась, украшение любой компашки – шикарная и модная, а уж задорная! У нее все пойдут на поводу, когда она станет миссис Т. Рипли. Так вот что, доктор Принс, вы с… э… медиумическим джентльменом приезжайте вечером поужинать с миссис и мисс Ранкин и со мной. Я буду в восторге… нет, правда – просто чтобы вы сами, знаете ли, увидели все улучшения в мисс Ранкин.

Случилось так, что доктор Принс и профессор Адами приняли приглашение мистера Эшбертона. Они встретились в отеле, в номере Ранкинов, откуда им предстояло проследовать в ресторан, имевший честь быть выбором мистера Эшбертона.

Когда мисс Ранкин грациозно впорхнула в гостиную, доктор и профессор испытали восхищение в борьбе с удивлением. Она была обворожительной, сияющей, фейерверочно оживленной. Ее мать и мистер Эшбертон околдованно упивались ее красотой и речами. Ее светло-голубое платье было ей удивительно к лицу.

– О господи! – внезапно воскликнула она с лукавой задорностью, – это платье мне не нравится. Вам всем придется подождать, – скомандовала она, пленительно взмахнув шлейфом, – пока я не переоденусь.

Полчаса спустя она вернулась, умопомрачительная в сногсшибательном костюме из черного кружева.

– Вниз я спущусь с вами, профессор Адами, – объявила она с чарующей улыбкой. На половине лестницы она внезапно покинула его и присоединилась к доктору Принсу.

– Вы были таким благом для меня, – сказала она. – Какое облегчение избавиться от этой противной вендетты! Боже мой! Рипли, ты забыл конфеты? Ах, это противное черное платье! Мне не следовало его надевать, оно наводит меня на мысли о похоронах. А вы почувствовали запах сирени? Он наводит меня на мысли о горах Кентукки. Как бы я хотела, чтобы мы вернулись туда.

– Но разве вам не нравится Нью-Йорк? – спросил доктор Принс, с интересом на нее поглядывая.

Она вздрогнула при звуке его голоса и посмотрела на него с кокетливой живостью.

– Нет, очень, – ответила она с большой серьезностью. – Я обожаю Нью-Йорк. Ведь я не смогла бы жить без театров, и танцев, и моих ежедневных прогулок в коляске. Ах, Рипли, – окликнула она его через плечо, – не покупай этого бульдожку, которого я хотела. Я передумала. Я хочу шпица, смотри не забудь.

Они вышли на тротуар.

– Ах, карета! – вскричала мисс Ранкин. – Не хочу карету, хочу авто. Отошли ее!

– Будет сделано, – весело сказал мистер Эшбертон. – Мне показалось, что ты говорила про карету.

Подчиняясь приказу, карета укатила, а на ее место подкатило открытое авто.

– Оно такое душное и пахнет скверно! – вскричала мисс Ранкин с обворожительной гримаской. – Мы пойдем пешком. Рипли, вы с доктором Принсом будете сопровождать маму. Идемте, профессор Адами.

– Милая, милая девочка! – радостно воскликнула миссис Ранкин, обращаясь к доктору Принсу. – Так полна веселости и предвкушения жизни впереди! Она настолько выигрывает по сравнению с той, какой была прежде.

– Более чем, – сказал Эшбертон гордо и самодовольно. – Освоила аллюры большого города. «Шикарная», «крик моды» – эти словечки для нее слабы. Покончила с этой своей задумчивостью. Такая современная! Она же меняет свои решения каждые две минуты. Вот она, моя Аннабель!

В модном ресторане, где они вскоре расположились, доктор Принс обнаружил, что его любопытством и интересом полностью завладело поведение мисс Ранкин. Она пребывала в пленительно капризном настроении и держалась будто избалованный малыш, чьи противоречивые прихоти тут же исполняются пресмыкающимися родными. Она заказывала по меню блюдо за блюдом и, надувая губки, отсылала почти каждое, едва оно появлялось перед ней. Официанты убегали, возвращались, сталкивались, ублажали, извинялись и плясали под ее дудку, угождая ей. Речь ее была быстрой, оживленной, восхитительно непоследовательной, изобиловавшей противоречиями, исключающими друг друга, утверждениями, ляпами, несогласованностями и беспочвенностями. Короче говоря, всего за несколько дней она, казалось, обрела всю пустоголовую, нелогичную легковесность, которая отличает некоторые сферы модного общества.

Мистер Т. Рипли Эшбертон с обожающим преклонением и безмозглым восхищением упивался этими новыми чарами своей невесты – чарами, в которых он сразу распознал знак принадлежности к своему кругу.

Позднее, после окончания ужина, доктор Принс и профессор Адами немного задержались на углу, где их пути расходились.

– Ну, – сказал профессор, заметно размягченный превосходным ужином и вином, – на этот раз нашей барышне наконец улыбнулась удача. Недуг полностью удален из ее существа. Да-с, сэр, в свое время наша школа получит всеобщее признание.

Доктор Принс вгляделся в красивое утонченное лицо гипнотизера. И не обнаружил никаких признаков того, что этот джентльмен сколько-нибудь догадывается о диагнозе, который поставлен им.

– Как вы говорите, – ответил он, – она выглядит выздоровевшей, насколько могут судить ее близкие.

Когда у него нашлось свободное время, доктор Принс вновь вторгнулся в святую святых великого Ворчунтона Майерса, и они вместе впитывали яд никотина.

– Да, – сказал великий Майерс, когда дверь открылась и доктор Принс вместе с дымом начал просачиваться наружу, – я думаю, вы приняли правильное решение. Пока никто из заинтересованных лиц не подозревает правды и счастлив в нынешних обстоятельствах. На мой взгляд, нет никакой необходимости ставить их в известность, что feudity Beallorum et Rankinorum[2] – как вам моя латынь, доктор? – всего лишь загнана в мозг мисс Ранкин.

Неуловимый Тендерлойн[3]

А Тендерлойна нет. И никогда не было. То есть такого, какой можно обмерить рулеткой. По сути, слово это подразумевает условие или качество, как, скажем, «предосудительный» или «душа в пятках».

Ему приписывались границы и пределы, я знаю. Реалисты болтали «от Четырнадцатой до Сорок второй улицы» и «западнее» и т. д. Однако более широкое значение этого слова я храню при себе.

Подтверждение моей интерпретации этого знаменитого существительного «бойня» в роли определения я получил от Билла Джереми, одного моего приятеля с Запада. Билл живет в городишке на рубеже края луговых собачек. По временам Билл уступает потребности поддержать традицию «имбирного пива, обжигающего глотку», как выразился один шекспировский шут.

На этот раз Билл прихватил эту свою потребность в Нью-Йорк. И она навалилась на меня. Ну, вы знаете, что это означает.

Я не преминул показать Биллу дупло, высверленное в зубе города, которое вот-вот запломбируют золотой подземкой, и музей Идена, и Утюг, и трещину в окне гостиной Рассела Сейджа, а также старичка, который мальчуганом запустил камень, сотворивший эту трещину. И я спросил Билла, как ему Нью-Йорк.

– Может, ты исходил из лучших побуждений, – сказал Билл с мягким упреком, – но ты покатил по избитой колее. Счел меня за оптовика, покупающего нижнее белье для универсальной бакалеи в Сосновом Сучке, штат Северная Каролина, верно? Или за младшего партнера фирмы «Двуколер и Грин» в Джиджиукоми, штат Арахис, приехавшего для осенних закупок джинсов, женского белья и точильных камней? Не ублажай меня, будто друга-бизнесмена. По-твоему, – не унимался он, – мое дикое необузданное томление по развлечениям большого города можно насытить зрелищем восковых фигур или остроугольными творениями архитектуры? А ну-ка, вытащи потрепанный конверт со списком достопримечательностей на нем и вычеркни Бруклинский мост и пролетку, в которой Морган возвращается домой, и все остальные, потому что я займусь этим в одиночку. Тендерлойн, вот что меня манит, Жаркое «Из Вырезки» в моем вкусе.

Биллу Джереми свойственна манера что говорить, то и делать. А потому я не стал и дальше прельщать его мостом, или Карнеги-Холлом, или Мемориалом – достопримечательностями, которые щедрый душой старожил Нью-Йорка сберегает неосмотренными для своих друзей.

И под вечер Билл без всякой защиты ринулся на Тендерлойн. На следующий день он пришел, закинул ноги на мой письменный стол и поведал мне о том, как все происходило.

– Тендерлойн этот, – сказал он, – нечто среднее между дурацкими цирковыми номерами и соревнованием по пешему хождению. Передвижной праздник, что-то вроде Пасхи или попытки есть спагетти палочками на манер китайцев.

Вчера вечером я убрал всю свою наличность, кроме девяти долларов, под край ковра и отправился в путь. У меня имелось меню на эту Вырезку, и там указывалось, что начинается Тендерлойн от Четырнадцатой улицы и тянется до Сорок второй, с Четвертой авеню и Седьмой по бокам. Ну, я двинулся от Четырнадцатой, чтоб ничего не упустить. По улицам в большом числе спешили люди. И я подумал: Вырезка ну просто шипит на сковороде. Если не поторопиться, как бы не остаться без места на представлении.