Наталья Громова – Блокадные после (страница 18)
«Была знакома ещё одна женщина из блокадного Ленинграда. Полная с большим плотоядным ртом и шамкающей манерой говорить. <…> Будучи профессиональным комсомольским работником, во время блокады пошла в завмаги хлебного магазина. И вот она любила ударяться в воспоминания: «Никогда я так хорошо не жила, как во время блокады. У меня были крепдешиновые платья, платья на файдешиновой подкладке. Мы задавали такие пиры, какие никогда не забуду. Потом катались на машине по Ленинграду. Великолепно!»[100]
В общем, ясно, что это откровения бандитки. Но это особая бандитка. По уголовной шкале это – беспредельщица и отморозок, поскольку у неё отсутствует то, что составляет основу любого человеческого общежития: СТЫД И СОВЕСТЬ. Она не имморалистка, вроде Скарлетт О’Хара, в отчаянии выкрикивающей: «Я убью, украду, но я не буду голодать!». В этом выкрике есть и вызов Господу Богу, так устроившему мироздание в данный конкретный исторический момент, что нужно красть и убивать, чтобы не умереть с голоду; есть и понимание того, что красть и убивать, в общем-то, нехорошо, не принято. Это и есть имморализм, нарушение морали с чётким пониманием или хотя бы ощущением того, что это… нарушение.
Ничего подобного нет в откровении бывшей завмага хлебного магазина. Это – аморалистка. Она не нарушает мораль. Потому что она вне морали. Такая воплощённая мечта вульгарных ницшеанцев – «белокурая бестия». Никаких упрёков по поводу устройства мира. Мир устроен вот так, а не иначе. Нужно уметь в нём устраиваться. Кто не умеет – сам виноват. Пусть дохнет. С тем большим наслаждением я буду хорошо есть, хорошо одеваться и рассекать на машине по ночному вымершему городу.
Мне могут возразить, что от социального я перешёл к моральному, занялся едва ли не морализаторством, что, в общем-то, запрещено в научных изысканиях. На это я, в свою очередь, возражу: мораль несомненно социальный институт и в исторических оценках она непременно присутствует. Но если уж мораль социальна, то исчезновение морали более чем социально и представляет из себя некую, не побоюсь этого слова, животрепещущую проблему. Исчезновение морали у целого социального слоя, находящегося не внизу социальной лестницы, а, если и не наверху, то ближе к вершине, чем к основанию, куда как… социально.
Меня могут упрекнуть в том, что я до сих пор ничего не сказал по теме заявленного доклада: «Банда Королёва». Я отвожу упрёк: я рассказывал о той почве, на которой и выросла организованная преступная группировка ученика 10-го класса 206-й школы, Бориса Королёва, с июня по октябрь 1944 года терроризировавшего весь центр города, от Московского вокзала до Адмиралтейства. Её магистралью был Невский проспект. Кличка Королёва была, как вы догадываетесь, Король, негласный титул в формирующейся уголовной среде послеблокадного Ленинграда: Король Невского проспекта.
О нём и его банде не так уж много известно. Короткое сообщение в газете «Ленинградская правда» от 16 апреля 1945 года: «Военный трибунал войск НКВД Ленинградской области на днях разобрал дело группы преступников, возглавляемой Борисом Королёвым. Группа, в которую входили Иванов, Дидро, Юрьев, Рядов, Цирин и др. систематически занималась грабежами и попойками. В сентябре 1944 года Королёв, Иванов, Дидро, Юрьев, Цирин напали на бойца МПВО тов. З. и изнасиловали её. При аресте Королёв оказал вооружённое сопротивление. Военный трибунал приговорил главаря банды к расстрелу. Иванов, Рядов, Юрьев, Цирин и др. приговорены к 10 годам лишения свободы каждый, остальные обвиняемые – к различным срокам лишения свободы от 1,5 до 8 лет. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».
Короткая запись в дневнике Софьи Казимировны Островской от того же числа: «…говорила только с большим адвокатом Успенским <…>. Беседа, конечно, и о деле трибунала НКВД, о котором кратко в газете: группа молодёжи, попойки, ограбления, изнасилования. Главным образом, ученики школы, под предводительством Королёва (отец его – генерал-полковник авиации, мать – крупный работник горкома ВКП (б)). Юноше дали расстрел. На суде он держался независимо и весело: уверен, что расстрел заменят и он через пару лет выйдет свободным. Папы хлопочут – тем более, что из дела с 25 обвиняемыми изъято, например, дело соучастника преступлений – сына Попкова. И ещё кого-то: видимо, Мартынова, сына председателя райисполкома (…) мальчики грабили квартиры, а на полученные из комиссионных деньги кутили в коммерческом ресторане, уплачивая по 5–6 тысяч по счёту. Угрожая оружием, изнасиловали девицу З. из МПВО»[101]. Совсем короткое описание деятельности этой ОПГ в книге Льва и Софьи Лурье «Ленинград Довлатова». Борис Королёв учился в той же школе, что и Сергей Довлатов. И одна глава в монографии «Уголовный розыск. Петроград – Ленинград – Петербург». Эту главу я и буду обильно цитировать, комментируя.
«Банда состояла из нескольких учащихся 206-й школы». Стоит сказать об этой школе. Если и были в Ленинграде 30-40-х годов элитные школы, то 206-я была как раз такой. Ещё до создания специализированных (математических или языковых школ) 206-я была (неофициально, разумеется) школой с углублённым изучением английского языка, что подтверждает верность слухов, зафиксированных Островской. Королёв был не из простых… блокадников. «Безусловным лидером банды был 17-летний Борис Королев. Вместе с ним ядро группы составляли В. Юрьев по кличке Дон-Жуан, Б. Иванов по кличке Бутуз, Г. Дидро, В. Цирин, И. Рядов, Г. Еранов и М. Красовская по кличке Королева. <…>
По оперативным сигналам было известно, что группа концентрируется в основном в районе площади Островского и Сада отдыха (Екатерининский сквер –
Вот один из оперативных сигналов: «В ночь на 19 июня 1944 года Королев, Анушкевич и Перепелкин проникли в здание своей школы № 206 Куйбышевского района. Разбив стекло в двери кабинета директора, залезли туда. В одном из шкафов обнаружили приготовленные директором школы Стадницким для эвакуированной дочери и ее двух детей продукты: банку консервов, банку варенья, 2 килограмма крупы, сахар, соль, спички…» Супердефицит того времени.
Свет дан. 1945. Литография, 42×32.
На следующий день вместе с присоединившимися к ним Павловским, Ерофеевым и Шуриным поехали на озеро в Шувалово, чтобы угоститься похищенным. И вновь совершили кражу. Королев после выпивки зашел в один из домов по улице Софийской в поселке Шувалово. Захотел напиться водички и заметил висящие на стене два кожаных пальто. Вернувшись к приятелям, он распределил обязанности, отведя Павловскому, Перепелкину и Ерофееву роль наблюдателей, а сам вместе с Шуриным вошел в дом. Пальто были похищены»[103]. Пока только мелочи, не правда ли? А вот следующее преступление более чем интересно и значимо.
«24 июня 1944 – новое преступление. В те дни в Казанском соборе, где размещался Музей истории религии, была открыта выставка, посвященная войне 1812 года. Среди других ценных экспонатов был выставлен и бюст Кутузова на бронзовом постаменте работы XIX века. Поздно ночью Королев, Рядов и Еранов проникли в помещения музея. Они побывали в четырех комнатах научных сотрудников, в кладовой, в библиотеке.
Утром работники охраны увидели взломанные замки, разбросанные книги, рукописи и обнаружили, что исчезла драгоценная реликвия – бюст Кутузова. Мероприятия по розыску злоумышленников по горячим следам, проведенные органами милиции, результата не дали»[104]. О чём свидетельствует эта кража? О том, что перед нами не оголодавшие подростки, охотящиеся за консервами, банкой варенья и прочим супердефицитом Ленинграда 1944 года. Перед нами лихие хулиганы, которым просто нравятся… приключения/преступления. Более того, эти хулиганы абсолютно не боятся совершать… идеологические преступления, самые страшные преступления в условиях сталинского времени. Они не боятся устроить разгром выставки в честь войны 1812 года и похитить бюст Кутузова. Для чего? А ни для чего… Для подтверждения своей лихости и безнаказанности. Совершить преступление ради самого преступления. Преступление par excellence. Более того, эти подростки абсолютно не затронуты ни пропагандой, ни идеологией, царящими в обществе. Они бравируют тем, что плевать хотели на «славу русского оружия». И последнее «более того» – снова непонятная неоперативность милиции. Это же не просто преступление, это… по меркам 1944 года… идеологическая диверсия! Однако мало что «мероприятия по розыску злоумышленников по горячим следам, проведённые органами милиции, результата не дали», к этим розыскам не подключились чекистские органы, чутко реагирующие не то что на разгром выставки памяти войны 1812 года, на анекдот, на неосторожное слово. Здесь – никакой активности.