Наталья Громова – Блокадные после (страница 20)
Вторая, социологическая. Социальный слой, выкинувший из себя такого монстра, как Борис Королёв, не может исчезнуть бесследно. Он остался, применим медицинскую метафору, метастазом в организме города. Не исключено, что превращение Петербурга в 90-е годы в «криминальную столицу» России было связано с подспудным существованием этого слоя вульгарных ницшеанцев, социал-дарвинистов и «белокурых бестий». Память места есть память места, как бы ни хотелось назвать эту память мистикой. А не названная, не обозначенная словами, оставленная вне рефлексии память места куда сильнее памяти места, названной, словами обозначенной, исследованной.
Валерий Дымшиц
Город вечной зимы
Послеблокадный Ленинград в литографиях А. Л. Каплана. (1944–1956)
О станковых литографиях «Ленинград» Анатолия Каплана, самой известной графической серии, изображающей послеблокадный город, можно рассказывать двумя разными способами – и оба будут равноправны.
Первый. В трагедии Ленинградской блокады теперь принято усматривать не только арифметические, но и сущностные параллели с Холокостом, например, сравнивать жизнь в блокированном городе с тем, как была устроена жизнь в Варшавском гетто[111]. Кому же, как не художнику, ставшему в 1950-1970-х гг., главным репрезентантом стертого с лица земли мира еврейских местечек, пристало изобразить город, просыпающийся от смертного сна.
Второй. Короткая оттепель в конце Великой Отечественной войны и в первый послевоенный год. Художник, получивший образование в благоприятствовавших искусству 1920-х годах, возвращается домой из эвакуации и, глотнув воздуха блокадной свободы (за которую ленинградцам пришлось скоро дорого заплатить), создает серию поразительно свободных, европейских, импрессионистических литографий. И эта графика – не только репрезентация «возрождения Ленинграда из руин», но и яркий памятник «послевоенного Возрождения», когда призрак художественной свободы оживал вместе израненным городом. Как известно, это «возрождение» было налету убиты заморозками, сменявшими очередную короткую оттепель.
Есть еще и третий способ построения нарратива – биографический, то есть нейтральный. На нем и остановимся.
Анатолий Каплан (1903–1980) прожил достаточно долго, чтобы многое успеть. Но только работы, созданные во второй половине жизни, принесли ему мировую славу. Осевое событие, превратившее малоизвестного дизайнера и книжного иллюстратора в знаменитого художника – серии литографий «Ленинград», «Восстановление Ленинграда», «Пейзажи Ленинграда», созданные, когда Каплану было уже за сорок. Именно с этого перевала, разделившего жизнь художника на две части, удобно обозревать ее целиком.
Танхум Каплун (так на самом деле звали художника) родился в белорусском городе Рогачеве (Могилевская губерния) в семье мясника Лейвика Каплуна и его жены Сары. Рогачев был небольшим, но достаточно зажиточным уездным городом и важной пристанью на Днепре. Впоследствии Рогачев превратился в работах художника в символ еврейского местечка, местечка как такового, но Каплан всегда рисовал только бедные, бревенчатые окраины Рогачева, осознанно не замечая провинциальный кирпичный модерн центральных улиц.
В 1921 г. будущий художник переехал в Ленинград и, с перерывом на эвакуацию, остался в нем на всю жизнь. В Ленинграде Каплан сделал свою фамилию более благозвучной, а впоследствии русифицировал имя. В Ленинграде Каплан поступил на отделение живописи во ВХУТЕИН (Академию художеств), где и проучился до 1927 г. Его профессорами в Академии были как модернист К. С. Петров-Водкин, так и реалист А. А. Рылов. В студенческие годы Каплан через своего белорусско-еврейского земляка и соседа по общежитию, писателя Дойвбера Левина, познакомился с обэриутами и принял участие в их затеях. Именно Каплан, по воспоминаниям современников, готовил костюмы и декорации для постановки пьесы Хармса «Елизавета Бам» в 1928 году. Впоследствии Каплан говорил, что многим обязан в своем творчестве встречам с Даниилом Хармсом.
Следующие десять лет прошли незаметно: молодой художник проиллюстрировал несколько книг, ездил на этюды в родной Рогачев, занимался графическим дизайном. В 1937 г. Музей этнографии народов СССР (ныне Российский этнографический музей) начал готовить выставку «Евреи в царской России и в СССР» и, наряду с другими художниками, пригласил к работе над выставкой Танхума Каплана. Он должен был выполнить ряд изображений в новой для себя технике литографии. Художник начал осваивать литографию, которая впоследствии прославила его имя, в Экспериментальной литографской мастерской под руководством Г. С. Верейского. Первые литографические опыты прервали война и эвакуация.
Снова к литографии художник обратился, когда в 1944 году вернулся в Ленинград из эвакуации. В биографии Калана поводом к новым формальным решениям часто служило несчастье, переживание беды. Вид израненного города подтолкнул Каплана к его первой серии станковых литографий. Когда литографическая папка «Ленинград» была опубликована, художник сразу стал знаменит.
Неожиданный успех обеспечил Анатолию Каплану надежду на стабильность и преуспеяние: его назначили главным художником Ленинградского завода художественного стекла. Однако в начале 1950-х гг., в разгар антисемитской кампании, Каплана выгнали с работы.
Ответом на стресс стала верноподданническая по содержанию и неслыханно смелая по форме серия цветных литографий «Революционные памятники Ленинграда». Вслед за тем, сразу после смерти Сталина, художник обратился к еврейской теме, которая осталась для него главной на всю жизнь: он создал станковые литографии, иллюстрирующие повесть Шолом-Алейхема «Заколдованный портной». Листы «Портного», принесшие Каплану всемирную славу, сделаны по той модели, которая была им выработана в «Революционных памятниках Ленинграда». Таким образом, дистанция от «ленинградского» Каплана до «еврейского» совсем не так велика. Следующие пятнадцать лет протекли в работе над цветными и черно-белыми литографиями по мотивам произведений Шолом-Алейхема и Менделе Мойхер-Сфорима. Кажется, никто из советских художников так широко и разнообразно не использовал возможности литографии, как Каплан, не добился в ней таких успехов.
В конце 1960-х гг., будучи прославленным мастером литографии, Каплан на пороге семидесятилетия неожиданно оставил эту технику и, начав все заново, последнее десятилетие своей жизни посвятил аскетичным офортам и пышной, полихромной керамике. Анатолий Львович (Танхум бен Лейвик) Каплан умер в 1980-м году в Ленинграде.
Блокадная история Анатолия Каплана совершенно обычна. Он провел первую блокадную зиму в городе, работая художником в Дзержинском райисполкоме, где оформлял стенды наглядной агитации, рисовал плакаты по технике безопасности. Весной 1942 года его вместе с семьей эвакуировали на Урал, где он и пробыл до 1944 года – сначала в Молотове (тогдашнее название Перми), потом в Чусовом (Пермская область). В 1944 году художник вернулся в родной Ленинград. Был награжден медалями «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»
Рогачев. Улица в ясный день. 1948–1950. Холст, масло. 23×31,5.
В эвакуации, как и дальше, на протяжении всей своей жизни, Каплан отвечал на житейские невзгоды резкой сменой художественного языка, формальными поисками. В эвакуации он нарисовал серию акварелей «Чусовской завод» (1943), совершенно не похожую на его довоенные работы. Он создал образ дымного заводского Урала, пронзительного мира, в котором царствуют холод, беда и железо. Во всем дальнейшем творчестве Каплана оппозиция зима – лето будет одной из основных. В Рогачеве, в мире еврейской литературы, в мире детства и юности, царит вечное лето (этюд маслом «Рогачев. Улица в ясный день»), в Чусовом и в послеблокадном Ленинграде – почти всегда зима, холод, снег или дождь (акварель «Чусовской завод»).
Чусовской завод. 1943. Бум., акв. 20,5×29,5.
Вернувшись в Ленинград, Анатолий Каплан очень быстро создал и почти мгновенно издал папку литографий «Ленинград» (Ленизо, 1944), посвященную теме восстановления города. Об этом говорят сами названия графических листов, например, «Засыпка траншей на Марсовом поле» или «Ремонт решетки Кировского моста». В папку была вложена восторженная статья-предисловие В. М. Конашевича. Конашевич отметил главное в художественном языке Каплана: обращение к той или иной технике всегда связано у художника с тем, что только в этой технике, и ни в какой иной, может быть во всей полноте воплощен его художественный замысел. Он писал: «Его <Каплана> листы неповторимы ни в каком другом материале: это подлинные литографии»[112]. Именно эта серия принесла Каплану первый успех.
Затем отдельной папкой под названием «Восстановление Ленинграда» (Худфонд, 1946) были изданы литографии 1945–1946 годов. За этой серией последовала еще одна «Пейзажи Ленинграда» (Худфонд, 1949), содержащая новые ленинградские работы художника. В 1950–1953 была подготовлена, но так и не издана странная серия цветных литографий «Революционные памятники Ленинграда». Отдельные литографические листвы с видами родного города художник продолжал создавать вплоть до 1956 года, среди них такие шедевры, как «Буксир» (1955). После 1956 года художник к ленинградской теме не обращался.