Надежда Борзакова – Я с тобой развожусь, предатель (страница 6)

— Маш, только постарайся не задерживаться, ладно? — сказала мама. — Я всю ночь снова не спала, малышка плакала… Хочется хотя бы днем отдохнуть.

Я лишь вздохнула. Понимала — мама права. Ей завтра снова на суточное дежурство в больнице, ей бы ночами нормально выспаться, а тут мы… Но что мне было делать и куда деваться?

Когда я вышла из парадного, машина Карины уже стояла во дворе.

— Привет, дорогая, — она обняла меня.

— Привет! Еще раз спасибо, что согласилась помочь еще и в будний день.

— Хватит уже, Маш. Не за что! Кроме того, ты же знаешь, что теперь свободный художник и сама себе хозяйка, — отмахнулась она.

Недавно Карина ушла из ателье, в котором работала закройщицей и стала работать на себя — отшивать заказы клиенток на дому. Мечтала открыть свое ателье, а потом, может и личный бренд создать. Учитывая талант и трудолюбие подруги, я была уверена, что у нее все получится.

— Рассказывай, какие новости? — просто спросила она чуть позже.

— Дан обнулил мою карту. Сказал, что, мол, раз я ушла, то он не будет содержать постороннюю женщину — это дословно. Но, если хочу, то всегда могу вернуться и палец о палец ударить ради наших отношений — это тоже дословно.

Ухоженные широкие брови подруги удивленно взлетели.

— Что-то он перегибает уже. Я понимаю, со зла все, но это как-то ту мач, — сказала она.

— Мне уже все равно, — я сползла ниже по сиденью и закрыла глаза, — Сил нет, Карин. Еще и у Анечки начали зубы резаться, она не спит третью ночь. Я как зомби уже.

Мы заехали во двор, припарковались. Сердце тревожно ускорилось от мысли, что Дан вполне мог замки поменять или еще что. Я уже поняла, что не знаю, чего от него ждать.

К счастью, опасения мои оказались напрасными. Дверь открылась моим ключом, а сигнализация снялась старым кодом. Выдохнув с облегчением, я взялась собирать вещи. Первым делом для Анечки. Одежда, еда, средства гигиены, игрушки, памперсы… Потом пришел черед вещей для себя. Я собирала только то, что покупала себе сама, остальное… Пусть остается. И вот в момент, когда последний флакон и баночка были упакованы, накрыло осознание того, что получается все! Я действительно от него ухожу. Ухожу от Дана. Все действительно кончено.

Мы больше не будем вместе жить. Не будет ужинов, прогулок с Анечкой в парке по воскресеньям, поездок в супермаркет за основными продуктами, чтоб мне в руках не таскать… Не будет… Нас больше не будет, нашей семьи. У меня, у Анечки, не будет Дана. Мы будем одни…

На стене висело панно с фотографиями. Самыми любимыми. Вот мы на гонках. Совсем молодые, смеющиеся и влюбленные. Вот на море в Турции. Я худенькая, как тростиночка рядом с высоким и широкоплечим загорелым Даном радостно смеюсь, а он меня обнимает за шею. Вот снова на гонках. А вот уже свадьба. Я как белый лебедь в платье — нежная и изящная, а Дан сильный и мужественный. Та самая каменная стена для меня. Снова море, а потом уже снежная зима. Фото тусклое, вечер. Мы целуемся в пуховиках под фонарем и сыпет серебристый снег. Вот кафешка на четвертую годовщину свадьбы. А вот я уже беременна, на пятом месяце. Стою боком напротив Дана, а он, положив руки на округлившийся животик, целует меня в губы. Выписка из роддома. Я присмотрелась к фотографии. На ней он улыбается. Искренне счастливо улыбается крепко обнимая завернутую в кремовое одеяло малюсенькую Анечку. Неужели притворялся? Неужели можно вот так притворяться? Изображать счастье, изображать любовь к своей дочери? Как вообще можно не любить своего ребенка, часть себя? Как можно жить с женщиной, со своей женой, с которой вместе уже девять лет, треть жизни, и которая родила тебе ребенка — и предавать ее? Приходить к ней после другой, марать то, что создали вместе грязью измены?

Разрыдавшись, я содрала панно со стенки и швырнула в сторону. Залетела перепуганная Карина и бросилась ко мне. Обняла, усадила на кровать. Стала гладить по волосам, утешая. А я рыдала, подвывая на ее плече. Не могла больше себя сдерживать. Только не здесь. Не в этом доме. Не в месте, где все так сильно напоминает о том, что все… Закончилось?

Да, закончилось. Как бы больно ни было, но… Я не смогу простить Дана. Простить не только измену, но и все те унижения, что были после. А значит… Значит пора ставить точку.

Взгляд упал на кольца на моем безымянном пальце. Вытерев слезы, я высвободилась из объятий Карины. Стянула кольца и положила их на тумбочку в спальне.

— Поехали отсюда.

— Хорошо.

Кое-как, в две ходки мы выволокли манежик и вещи, занявшие два чемодана и сумку, на улицу и сложили в багажник. Карина предложила перекусить, но я отказалась. Не хотелось обременять маму лишним часом-другим заботы о внучке, а подругу — необходимостью платить за меня. Ведь позволить себе чашку кофе в заведении я теперь не могла.

— Вот, держи, — сказала Карина когда мы припарковались возле дома моей мамы, протягивая мне пухлую пачку наличности.

— Карин, не стоит, я…

— В смысле как не стоит? — разозлилась она, — А что стоит? Свалить сейчас домой и забить на то, что тебе жить не на что? Ты бы так поступила?

— Спасибо, — я смущенно взяла деньги, — Но я все отдам.

— Как сможешь, так и отдашь. А теперь идем. Надо втащить все добро к твоей маме.

Глава 6

— Извини, Маша, но я считаю, что ты поторопилась, — сказала мама, когда мы разбирали вещи в моей девичьей комнате. — Так взять, одним махом и… Восемь лет жизни из-за одной ошибки, раз и все.

Я сделала глубокий вдох. За шесть дней, что я провела дома, не было ни одного, чтоб мама не говорила чего-то подобного в различных вариациях. Даже с дежурства сообщения писала в мессенджер. Это раздражало, теребило и без того адски болевшую рану, но я заставляла себя сдерживаться. Это мама. Она не со зла. Она мне добра желает. Вот только ее понимание этого самого добра отличается от моего.

— Мама, “раз и все” был со стороны Дана, когда он мне изменил, а не с моей, когда я ушла, — медленно проговорила я.

— Ой, Машка, ой, гордая ты моя. Одна останешься со своей гордостью и все.

— Ну и останусь. Ты же осталась и ничего, все живы, слава богу, и здоровы.

— А ты знаешь, каково мне было? Пахала, как проклятая, света белого не видела. Все чтоб тебя поднять. Всю жизнь на это положила. А ведь молодая была, всего-то двадцать три года. Могла бы еще свою жизнь устроить, но у меня была ты.

— Мне жаль, что из-за меня ты не устроила свою личную жизнь, мам, — выпалила я. — Извини, пожалуйста, что я у тебя родилась.

— Ой-ой, смотрите-ка на нее, обиделась, — всплеснула руками мама, — Может еще и от меня уйдешь — в ночь с ребенком на руках?

— Если ты будешь все для этого делать — уйду, мам! — сквозь подступающие слезы, сказала я.

— С тобой разговаривать стало невозможно — просто-напросто. Слово не скажи. Чуть что, сразу в слезы, сразу обижаться. Я даже понимаю Даню твоего иногда, вот честное слово.

— Мам, оставь меня одну, пожалуйста!

— Вот-вот, одна и останешься, — сказала она и вышла за дверь.

Я буквально упала на кровать и закрыла лицо руками. Содрогнулась от рыданий. Словно бы почувствовав мое состояние, начала капризничать до этого игравшая в манеже Анечка и я, торопливо вытерев слезы, занялась ею.

Единственное что помогало держаться — это забота о дочке. Если бы не она, не моя малышка… Не знаю. А так приходилось заставлять тело заниматься чем-то кроме рыданий, а мозг — думать не только о боли, которую причинил Дан.

Он сам никак не отреагировал на то, что я забрала вещи и оставила кольца. Промолчал, но это и к лучшему. Вряд ли бы его реакция принесла мне что-то кроме новой порции боли. А я не железная.

В заботах проходили дни. С удивлением я заметила, что моя жизнь от отсутствия в ней Дана не стала сложнее в практическом плане. С Анечкой он мне считай не помогал, мотивируя это усталостью на работе, максимум что мог, это присмотреть за ней минут пятнадцать чтоб я могла принять душ и в выходной недолго прогуляться на улице. Но для него нужно было готовить, за ним убирать и стирать, гладить рубашки, которые он носил на работу, подчеркивая статус босса с тех пор, как почти перестал сам заниматься ремонтом, а теперь эта необходимость отпала, освободив драгоценные крохи времени, которые я могла посвятить себе. Да и мама, хоть мы и ругались, все равно помогала и с дочкой, и с домашними делами.

Я похудела. Не взвешивалась, но привычная одежда теперь начала сидеть заметно свободнее, а скулы и подбородок стали такими же, как до беременности. Нервы сжигали калории вдобавок отбивая аппетит и я не чувствовала голода, а потому, будучи вся в заботах, часто просто-напросто забывала поесть.

Сходила к гинекологу на прийом и, цепенея от стыда, попросила взять анализы на ЗППП, а потом несколько дней холодела от страха и омерзения в ожидании результатов. К счастью, все они оказались отрицательными.

Несколько раз звонила бабушке. Она жила в поселке неподалеку от столицы и, несмотря на свои семьдесят три года, наотрез отказывалась перебраться в город. Так хотелось поделиться с ней, но я была не готова это сделать да и волновать старушку не хотелось. Потому все откладывала и откладывала.

Денег, которые одолжила Карина, если сильно экономить, хватит на месяц-полтора, но вот что делать потом? Я связалась со своей бывшей начальницей, отправила резюме в несколько салонов, но везде ответ был один — отрицательный по причине наличия маленького ребенка. Никому не нужен был такой стилист, который сможет работать только несколько часов и не каждый день, ведь кроме мамы мне оставить Анечку не с кем. Хотела было начать работать на дому, но тут отказалась мама. Мол, она не даст сделать квартиру проходным двором. Детские же выплаты — это слезы.