Константин Погудин – Лёд и звёзды (страница 3)
— Его звали Эдвард Торн, — сказал Мерсье.
— Не помню имени. — Виго поднял глаза. — Помню, что перед отплытием он сказал мне: «Господин Виго, я вернусь через год и расскажу вам, где живут люди, которые читают звёзды изо льда». И засмеялся. А «Провидение» так и не вернулось.
Над таверной тянул дымок очага. С улицы доносился смех, звон монет, чей-то пьяный голос выводил песню без слов.
— Я не поведу вас, — сказал Виго. — Не ради денег и не ради славы. Люди должны возвращаться. Это единственное, чему я научился на севере.
— А если мы вернёмся? — спросил Мерсье.
— Что?
— Если мы докажем вам, что можно дойти и вернуться. Если у нас будет то, чего не было у «Провидения».
— Что же это? — спросил старик, не скрывая насмешки.
Мерсье вынул из внутреннего кармана тонкую тетрадь в кожаной обложке и раскрыл её на столе. Это были «Таблицы трёх станций»: он носил с собой один экземпляр, как другие носят молитвенник.
— Способ определять место в любую погоду, — сказал он. — Даже когда нет ни солнца, ни луны. И способ знать, когда придёт прилив, откуда бы вы ни смотрели. В полярную ночь это важно.
Виго взглянул на страницу. Тусклый глаз его не двигался, но здоровый скользил по строчкам, и Мерсье увидел, что старик читает цифры так, как читают письма.
— Это настоящее, — сказал он тихо.
— Да.
— Откуда вы это взяли?
— Нашли на островах, где нас никто не ждал. — Блэквуд положила ладонь на тетрадь. — Это стоило нам многих людей. Мы идём на север не за золотом. Мы идём за тем же, за чем ходил ваш англичанин. И мы вернёмся, господин Виго, потому что у нас есть то, ради чего возвращаются.
Старик долго молчал. Потом допил пиво до дна, вытер усы тыльной стороной ладони и сказал:
— Корабль покажете завтра. Если у вас плохой корабль, я ухожу.
«Сент-Клэр» ему понравился. Это Мерсье понял по тому, как Виго обошёл палубу, молча постучал по обшивке, понюхал в трюме воздух и заглянул в каждую бочку. Потом потребовал уменьшить число мачтовых парусов, добавить толстую подшивку на форштевень, поставить в носу «ледовые брусья» и перебрать всю бегучую оснастку на новую пеньку, потому что «старая в мороз лопается, как стекло».
Финч слушал и записывал. Виго заметил это и крякнул.
— Ты кто?
— Томас Финч, капитан «Сент-Клэра».
— Капитан? — Старик приподнял бровь. — Сколько тебе лет?
— Двадцать один.
— Хм. На севере и такие бывают. Главное, чтобы не боялся слушать.
— Я слушаю, — сказал Финч просто.
Виго посмотрел на него долго, потом кивнул.
В последующие шесть дней они грузили. Груз для Готхоба занял половину трюма: бочки с мукой, ящики с солью, порох, ломы и кирки, железные печи, оконное стекло, которое Виго велел заворачивать в овечью шерсть и класть на самое дно. Для зимовки взяли шерстяное бельё, меха, моржовую кожу для обуви, тюлений жир для ламп, тонны сушёной трески, мешки с ячменём и кислую капусту в двадцати дубовых бочках.
— Капуста? — спросил Бонвиль, который прибыл из Парижа накануне и немедленно взял на себя весь провиант.
— От цинги, — ответил Виго. — Лучшее лекарство из всех, что я знаю. И ещё лук, и ещё лимонный сок, если найдёте.
— Лимонный сок я найду, — сказал Бонвиль. — Я найду вам лимонный сок даже в аду. Но кто будет есть эту капусту?
— Вы, — сказал Виго.
Бонвиль вздохнул с видом человека, получившего приговор, и пошёл составлять опись.
Инес появилась в Копенгагене на пятый день. Она приехала почтовой каретой из Гамбурга, загорелая, повзрослевшая, с кожаной сумкой через плечо и патентом штурмана, который показывала каждому встречному, пока Блэквуд не велела ей прекратить. Вальдес и де Мело добрались последними, на голландском баркасе, растрёпанные и восторженные, как дети. Вальдес привёз четыре ящика книг по магнетизму, де Мело — клетку с голубями и сундук с лекарствами.
— Голуби? — спросил Мерсье.
— Почтовые. Лучшие в Лиссабоне. Они долетят из любого места.
— Из Гренландии?
— Из Гренландии, из Лапландии, из ада. — Де Мело был серьёзен. — Я проверил.
Амара пришла в порт последней, на закате. На плече у неё был небольшой свёрток из тонкой пальмовой ткани. Она не говорила много, но Мерсье знал, что в свёртке лежит та самая карта волн, что оставил им Тавита на острове в Тихом океане, и что она не расстаётся с нею ни днём ни ночью.
— Лёд — это тоже вода, — сказала она, когда они остались вдвоём на палубе. — Тавита говорил, что у всякой воды есть своя песня, даже у той, что стоит.
— Вы хотите услышать, как поёт лёд?
— Хочу. — Она улыбнулась. — Немножко страшно.
— Мне тоже, — признался Мерсье.
Вечером накануне отплытия Блэквуд пригласила всех в каюту.
На столе лежала карта. Не та, выдуманная, с лесами, а другая, которую Мерсье весь вечер рисовал по памяти и по записям Виго. Береговая линия Гренландии, неровная, зубчатая, с белыми пятнами фьордов. Западный берег, вдоль которого шло холодное течение. И точка на семьдесят шестом градусе северной широты.
— Вот здесь, — сказал Мерсье. — Согласно расчётам. Четвёртая станция.
— Лёд, — сказал Виго. Он сидел в углу, привалившись к переборке. — Я знаю этот берег. Там фьорд, огромный, десять миль в длину, и в нём стоит ледник. Туда не заходят даже эскимосы. Говорят, что там живут духи.
— Духи? — переспросил Вальдес.
— Так говорят. — Виго пожал плечами. — Я не верю в духов. Но я верю в лёд, а лёд там страшный. Он ломается без предупреждения. Идёшь по ровному, и вдруг тебя нет.
— Сколько нам идти? — спросила Блэквуд.
— Если ветер будет добрым, шесть недель до Готхоба, потом ещё три. Мы придём в середине августа. До первых льдов останется месяц, не больше. Зимовать придётся там, где встанем. Если не успеем в бухту, нас сожмёт в море.
— А если успеем?
— Тогда проживём до весны. — Он чуть помедлил. — Может быть.
Мерсье посмотрел на лица вокруг стола. Усталые, спокойные, загорелые, как будто вырезанные из дерева. Финч, ставший капитаном. Инес, штурман с патентом. Амара с картой на коленях. Бонвиль, вздыхающий над капустой. Вальдес, де Мело, Блэквуд. И старик, который не верил в духов.
— Господа, — сказал он, — я хочу сказать одно. Мы идём туда, где никто не ждёт нас. Торн следует за нами, потому что тоже ищет. Он вежлив, и я не думаю, что он враг. Но он не один. За ним стоит корона, а корона любит порядок. Нам нужно найти станцию первыми. Не для славы. Для того, чтобы выбрать, что с нею делать.
— Мы уже выбрали, — сказала Блэквуд.
— Да. Но я хочу, чтобы каждый из вас помнил об этом, когда наступит ночь.
Тишина стояла долго. Потом Виго поднялся, тяжело, как человек, у которого болят все кости, и сказал:
— Рано утром отплываем. Спите. Потом долго не придётся.
Он вышел. Через минуту Мерсье услышал на палубе его тяжёлые шаги: старик ходил от борта к борту, трогал снасти, проверял узлы и что-то бормотал на датском. Это было похоже на молитву. Или на счёт.
А над Копенгагеном, над мачтами, шпилями и красными крышами, небо по-прежнему не темнело: северное, бледное, прозрачное, оно ждало их там, дальше, где ночь длилась четыре месяца.
Глава третья. Дрейфующий лёд
Готхоб встретил их двадцатого июля колокольным звоном.
Звонил пастор Ханс Эгеде, и звонил так яростно, словно хотел разбудить весь фьорд. На берегу, у десятка низких домиков, сложенных из камня и дёрна, собралась вся колония: сорок человек, исхудавших, в заплатанной одежде, с лицами людей, которые слишком долго смотрели на пустое море. Когда с «Сент-Клэра» спустили первую бочку муки и катили её по гальке, женщины плакали, а мужчины молча стояли рядом и трогали бочку рукой, будто проверяли, не мираж ли.
Эгеде оказался сутулым седым человеком с горячими глазами. Он пожал руку Мерсье обеими ладонями и долго не отпускал.