Константин Погудин – Лёд и звёзды (страница 2)
Над Темзой пронеслась чайка, жалобно крикнув.
— Мы подумаем, — сказал Мерсье.
Они вышли на набережную в сумерках.
Дождь, накрапывавший весь день, прекратился. Над рекой стлался туман, и в нём тонули мачты кораблей, расплываясь в длинные чёрные тени. Блэквуд шла молча, засунув руки в рукава. Мерсье шагал рядом, считая шаги.
— Он говорит правду, — сказала она наконец.
— Про брата?
— Да. Я знаю, как выглядят люди, которые ищут. — Она помолчала. — Но он не скажет, что сделает, когда найдёт.
— Мы тоже не знаем.
— Нет. Но мы знаем, что хотим не запирать.
— А если его «Эндевор» придёт первым?
Блэквуд остановилась, повернулась к нему.
— Тогда нам нельзя опоздать.
Она достала из кармана сложенный лист: письмо от Финча, переданное в Лондон курьером. «Сент-Клэр» готов, писал он своим неровным почерком. «Груз принят. Инес обещала сама проверить каждую бочку. Выходим по вашему слову». Блэквуд долго смотрела на строчки.
— Копенгаген, — сказала она. — Потом Гренландия. Нужны проводники, нужны меха, нужны люди, которые знают лёд.
— Через месяц?
— Через три недели. — Она посмотрела на него. В свете фонаря лицо её казалось очень спокойным. — Я не потеряю ещё одного отца, Огюстен. Ни своего, ни чужого.
Мерсье кивнул. Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Только протянул ей руку, и она, не колеблясь, взяла её.
Позади, в окне высокого здания над рекой, горел одинокий огонь. Торн стоял у стекла, глядя вслед им, и в руке у него была трость с серебряным набалдашником. Он не двигался, пока они не скрылись в тумане. Потом тихо, почти беззвучно, произнёс:
— Мы увидимся во льдах.
Глава вторая. Копенгаген
В Копенгаген они вошли в середине мая, и первое, что Мерсье услышал на берегу, был звон: колокола, молотки корабельных плотников, цепи, скользящие по клюзам. Город жил верфями. Над гаванью стоял лес мачт, на набережной пахло смолой, сушёной треской и мокрым канатом, а над всем этим, высоко и бледно, висело северное небо, которое в мае не желало темнеть даже к полуночи.
«Сент-Клэр» встал у дальнего пирса Христиансхавна. Финч, поднявшийся на гакаборт с подзорной трубой, насчитал в гавани девятнадцать китобойных и торговых судов, пять военных фрегатов и ни одного корабля с английским флагом.
— Торн ещё в Портсмуте, — сказал он. — Или греет «Эндевор» у камина.
— Он выйдет в июне, — ответила Блэквуд. — Мы выходим в конце мая. Две недели, Томас. Это всё, что у нас есть.
Она стояла рядом, в тёмном плаще, с картой побережья Гренландии, купленной в Лондоне за бешеные деньги и оказавшейся, как выяснил Мерсье по дороге, почти целиком выдуманной. На ней был нарисован ровный берег, поросший чем-то вроде леса, и подпись: «Земля Зелёная». Мерсье хмыкнул, когда увидел это, и спрятал карту в самый нижний ящик.
Первым делом нужно было разрешение.
Гренландия принадлежала датской короне, и вся торговля с ней находилась в ведении Королевского департамента, помещавшегося в узком жёлтом доме на Бредгаде. Мерсье и Блэквуд явились туда на третий день, в начищенных башмаках и с рекомендательными письмами Королевского сада. Их приняли быстро и очень вежливо. Именно это, как заметила Блэквуд на лестнице, и было плохим признаком.
Чиновник оказался человеком лет сорока пяти, с пухлыми руками и водянистыми глазами. Звали его Йенс Скоу. Он выслушал их до конца, не перебивая, дважды поправил очки и сказал по-французски, старательно и немного смешно:
— Господа, вы просите разрешения на плавание к западному берегу Гренландии севернее колонии Готхоб. Вы не торговцы. Вы не китобои. Вы не миссионеры. Позвольте спросить: что вы там собираетесь делать?
— Наблюдать, — сказал Мерсье. — Измерять магнитное склонение, глубины, ход льдов. Записывать птиц и растения.
— Растения. — Скоу посмотрел на него с искренним сочувствием. — Господин Мерсье, севернее семидесяти градусов растут мох и лишайник. Рядом с ними живёт много белых медведей. Вы будете записывать медведей?
— Если они позволят.
Скоу чуть улыбнулся. Он встал, подошёл к окну, и некоторое время слышно было только, как за стеклом перекликаются грузчики.
— Видите ли, — сказал он наконец, — в прошлом году наш пастор Эгеде просил прислать ему припасы. Колония в Готхобе живёт впроголодь. Корабли приходят поздно, лёд стоит до июля, а в этом году зима была тяжёлой. Мы не можем отправить к нему судно, потому что казна пуста. — Он обернулся. — Но если ваш корабль возьмёт груз для колонии, шестьдесят бочек муки, соль, порох, инструменты и сорок пудов семян, я получу основание выдать вам разрешение. Бесплатно. Груз ваш, доставка ваша.
— Вы предлагаете торговлю? — спросила Блэквуд.
— Я предлагаю соображение. — Скоу развёл руками. — Корона не любит иностранцев на своём берегу, но любит, когда иностранцы кормят её подданных. И ещё, мадам. На вашем месте я не стал бы идти на север без лоцмана. Датского.
— У вас есть кто-то на примете?
— Есть. — Он помедлил. — Но предупреждаю: человек он трудный.
Трудного человека звали Ларс Виго, и найти его оказалось несложно: он сидел в таверне «Три якоря» на Нюхавне, в самом тёмном углу, и пил пиво, не поднимая головы.
Это был широкий, кряжистый старик, лет шестидесяти, с лицом, похожим на кусок выветренной скалы, и белой бородой, подстриженной по-корабельному, одним взмахом ножа. На левой руке у него не хватало двух пальцев, безымянного и мизинца, а правый глаз был мутный, с белёсой плёнкой, и казалось, что он смотрит им не на собеседника, а сквозь него.
Мерсье остановился перед столом и поклонился.
— Господин Виго? Нам рекомендовали вас как лучшего знатока Девисова пролива.
— Кто рекомендовал?
— Господин Скоу из Департамента.
— Скоу. — Старик хмыкнул. — Этот сам в жизни не плавал дальше Зунда. Садитесь, раз пришли. Только не мешайте пить.
Они сели. Блэквуд заказала ещё пива. Виго долго молчал, потом спросил, не глядя на них:
— Что вам нужно?
— Дойти до северо-запада Гренландии. До семидесяти шести градусов, может быть, дальше. Зимовать.
— Зимовать.
— Да.
Виго поднял голову. Здоровым глазом он оглядел Мерсье с головы до ног, как лошадь на ярмарке.
— Учёный, — сказал он. — Вижу. Штурман, — это Блэквуд, — вижу. Вы хоть понимаете, что там зимой?
— Ночь, — сказал Мерсье. — Четыре месяца без солнца. Холод до сорока градусов по Реомюру. Лёд.
— Это только слова. — Виго поставил кружку. — Я ходил в те воды двадцать восемь лет. Первый раз мальчишкой, на «Христиане», в десятом году. Видел, как корабль раздавило льдом за семь минут: стоял он, потом хрустнуло, и нет. Видел, как люди сходили с ума от темноты. Видел, как умирают от цинги: сначала десны чернеют, потом ноги отказывают, потом человек просто тихо ложится и больше не встаёт. — Он помолчал. — Я не хожу севернее семидесятого градуса. Никто не ходит.
— Почему?
— Потому что оттуда не возвращаются.
Блэквуд наклонилась вперёд.
— Но кто-то ходил, — сказала она. — В двенадцатом году.
Виго замер. Рука с кружкой застыла на полпути ко рту.
— Откуда вы знаете про двенадцатый?
— Я ничего не знаю. Я спрашиваю.
Старик поставил кружку. Он смотрел на неё долго, потом заговорил тихо, медленно, будто выкладывал слова на стол по одному.
— Была весна, — сказал он. — Из Лондона пришёл китобой «Провидение». Небольшой, на сорок человек. Капитан искал не китов. Искал что-то другое. Он зашёл в Копенгаген за лоцманом, и ему сказали обо мне. Я отказался. Я тогда уже знал, что такое север. — Виго потёр лоб. — Они ушли без меня. С ними на борту был молодой англичанин, тихий такой, всё время с блокнотом. Учёный вроде вас. Он каждый вечер приходил ко мне и спрашивал про эскимосов. Про их дома, про то, как они ходят по льду. Я ему рассказывал. А он писал.