Константин Погудин – Лёд и звёзды (страница 1)
Константин Погудин
Лёд и звёзды
Глава первая. Приглашение из Лондона
Письмо с большой красной печатью пришло в апреле тысяча семьсот тридцать третьего года, и Мерсье, не распечатав его, угадал, откуда оно.
Он узнал печать издалека. Воск был тёмно-красный, с оттиском скрещённых якорей под короной, и ничем иным, кроме Адмиралтейства, он быть не мог. Мерсье положил конверт на стол и поглядел на него так, как смотрят на давно ожидаемую, но всё же нежеланную гостью.
Четыре года прошло с того дня, когда они оставили остров в Тихом океане. Это были спокойные годы, насколько вообще могут быть спокойными годы, наполненные расчётами, письмами и ожиданием. «Таблицы трёх станций», изданные в Париже за счёт Королевского сада, разошлись за три месяца. Мерсье получил кафедру. Кремье и Вальдес, обосновавшиеся в соседних кабинетах, спорили о проекциях так азартно, что привратник по утрам стучал им в стену. Инес, которой исполнилось девятнадцать, сдала экзамен на штурмана и первой среди женщин получила патент в Королевской школе гидрографии, ко всеобщему недоумению и тайному восторгу профессоров. Финч командовал «Сент-Клэром». Бонвиль писал открытки из таких мест, о существовании которых Мерсье даже не слыхал.
А Блэквуд жила в Гавре, в маленьком доме у порта, где по вечерам читала последние записи отца. Она почти не показывалась в Париже. Мерсье писал ей раз в неделю и получал короткие ответы: «Продолжаю. Продолжайте и вы».
Он сломал печать.
Мерсье перечитал письмо дважды. Потом позвал привратника и велел отправить в Гавр депешу, адресованную капитану Блэквуд: «Нас зовёт Лондон. Приезжайте».
Через пять дней они сидели в приёмной Адмиралтейства.
Это было высокое мрачное помещение с дубовыми панелями и огромным окном, выходившим на серую воду Темзы. Над камином висел портрет какого-то адмирала в парике. Пахло воском, чернилами и сыростью. Мерсье сидел на жёстком стуле и мял в руках шляпу, а Блэквуд, в тёмном дорожном платье, застёгнутом до горла, смотрела в окно с видом человека, который давно разучился чувствовать себя гостем.
— Я не была здесь семь лет, — сказала она тихо. — Тогда мне вручили помилование. Секретарь принёс его сам и ушёл, не сказав ни слова.
— А теперь?
— Теперь они хотят чего-то взамен.
Дверь открылась, и в комнату вошёл человек.
Он был высок, лет пятидесяти пяти, прям, с серыми висками и умным, спокойным лицом, на котором выделялись внимательные светло-карие глаза. Одет он был скромно, в тёмно-синий камзол без галунов, с единственным орденским знаком на груди. В руке он держал трость с серебряным набалдашником, хотя ни разу не опёрся на неё. Двигался он тихо, плавно, как человек, привыкший ходить по палубам и кабинетам одинаково аккуратно.
— Мистер Мерсье. Капитан Блэквуд. — Голос его был негромким, чуть хрипловатым, с мягким северным выговором. — Реджинальд Торн. Прошу простить, что заставил ждать.
Он пожал руку Мерсье, поклонился Блэквуд и жестом указал на кресла. Потом сам сел напротив, за стол, на котором лежала аккуратная стопка бумаг, и положил на неё ладонь.
— Я знал вашего отца, капитан, — сказал он без предисловий.
Блэквуд не шелохнулась. Только пальцы её, лежащие на коленях, сжались.
— Мы служили вместе на «Эдинбурге», — продолжал Торн. — В тысяча семьсот восьмом. Я был лейтенантом, он штурманом. Мы много говорили о звёздах. Он был лучшим человеком, которого я встречал. Когда он ушёл в ту экспедицию... — Он помолчал. — Я долго не мог поверить, что он не вернётся.
— Он вернулся, — тихо сказала Блэквуд. — Просто поздно.
— Я знаю. Мне передали. Примите мои соболезнования.
— Благодарю.
Торн кивнул. На мгновение мелькнула боль, тут же исчезнувшая под вежливым выражением.
Он перешёл к делу так же плавно, как делал всё остальное.
— Господа, я не стану тратить ваше время. Совет Долготы существует с тысяча семьсот четырнадцатого года. Парламент учредил его для решения одной задачи: определения долготы в море. Премия за решение составляет двадцать тысяч фунтов. Это очень много денег.
— Я слышал, — сказал Мерсье.
— Ваши таблицы, мистер Мерсье, дают такое решение. Не полностью, не безупречно, но в принципе. Совет изучил их. Мы убеждены, что это одна из самых значительных работ последнего столетия.
— Благодарю.
— Не за что. — Торн слегка наклонил голову. — Но у Совета есть предложение.
Он достал из стопки лист, на котором стояли печати и подписи.
— Адмиралтейство готово признать вас автором этого решения и выплатить премию целиком. Вам. Или вам и капитану Блэквуд. Вы решите сами. Условия таковы: все материалы, относящиеся к станциям, передаются под печать короны. Таблицы изымаются из публичной продажи. Будущие экспедиции организуются под командованием Адмиралтейства.
Блэквуд подняла голову.
— То есть вы покупаете замок и ключ.
— Я предлагаю ответственность. — Торн смотрел на неё спокойно. — Подумайте, что произойдёт, если такие знания окажутся в руках пиратов, контрабандистов, чужих флотов. Им нужен хозяин.
— Хозяином будет Англия, — сказал Мерсье.
— Англия пытается мыслить государственно. Я не прошу вас верить мне. Я прошу подумать.
Мерсье долго смотрел на лист. Двадцать тысяч фунтов: он считал в голове быстрее, чем хотелось бы. Это тридцать лет жалованья, дом, лаборатория, свобода от интендантов и министров. А ещё закрытый кабинет и тишина.
Он отодвинул бумагу.
— Нет.
— Подумайте, мистер Мерсье.
— Я подумал. — Мерсье поднял глаза. — Мы не торгуем знанием. Таблицы принадлежат тем, кто умеет ими пользоваться. Любой штурман, любой рыбак. Это условие, на котором мы получили эти тайны. Не мы его выдумали.
Торн молчал. На его лице не отразилось ни досады, ни гнева, только лёгкое, почти доброжелательное сожаление.
— Я предполагал, — сказал он. — Отец вашей спутницы ответил бы так же.
Он поднялся, подошёл к окну и некоторое время смотрел на Темзу. Потом заговорил, не оборачиваясь:
— В таком случае позвольте сообщить вам нечто, чего вы, возможно, не ожидаете.
— Слушаю.
— Я знаю, где находится четвёртая станция.
Блэквуд вскочила.
— Откуда?
— Из ваших таблиц. — Торн обернулся. — Простая арифметика. Три точки известны: Карибское море, Индийский океан, Тихий. Они лежат на окружности через равные промежутки. Я попросил двух математиков Совета провести расчёт, и вчера они принесли результат. Одиннадцать станций, три найдены. Четвёртая приходится на северо-запад Гренландии.
Мерсье почувствовал, как у него холодеют ладони. Он думал об этом сам, много раз. Он не сказал никому, считая, что открытая публикация таблиц, даже без координат, не позволит сделать вывод.
Но он ошибся. Он забыл, что математики есть не только в Париже.
— Это не тайна, мистер Мерсье, — мягко сказал Торн. — Любой человек с карандашом и ясной головой дошёл бы до того же. Я лишь пришёл первым.
— У вас есть корабль?
— «Эндевор». Сорок орудий. Он будет готов в июне.
— И вы собираетесь идти туда без нас.
— Я предпочёл бы идти вместе. — Торн вернулся к столу. — Я человек, который верит в порядок, но я не враг вам, капитан. Я прошу об одном: пустите меня в вашу экспедицию. Не как командира, а как наблюдателя. Если в будущем решите опубликовать то, что найдёте, я не стану возражать. Но я должен быть там.
— Почему? — спросила Блэквуд.
Торн молчал. На его лице впервые мелькнуло что-то настоящее: усталость и ещё нечто, что Мерсье не сразу распознал.
— Потому что в двенадцатом году мой младший брат Эдвард ушёл в Девисов пролив на китобойном судне, — сказал он негромко. — Он был увлечён теми же идеями, что и ваш отец. Искал «дом под льдом». Они вышли весной и не вернулись.
Блэквуд опустилась в кресло. Лицо её смягчилось, и Мерсье понял: она узнала в Торне то, что слишком хорошо знала сама.
— Двадцать один год, — продолжал Торн. — Я искал его в архивах, в портах, в рассказах моряков. Ничего. И вдруг ваши таблицы. Я не прошу вас простить мне государственные интересы. Я прошу дать мне шанс узнать, что с ним случилось.