Константин Погудин – Хлеб и порох (страница 2)

– Там раненые, – сказала она спокойно. Так спокойно, как будто речь шла о сборе грибов. – Мы их заберём.

– Вы с ума сошли! – Георгий схватил её за плечо. – Сейчас начнётся… Ложись!

Он повалил её на землю за мгновение до того, как над ними взорвалась шрапнель. Осколки взбили пыль в двух шагах. Монашки прижались к стенке оврага.

– Дура! – закричал он ей в лицо, когда разрывы стихли. – Тут же смерть!

Она высвободила плечо, поправила платок.

– Все мы под Богом, господин офицер, – сказала она тихо. – И раненые под Богом, и мы. Пустите, мне людей выносить надо.

И она поползла вперёд, туда, где из окопа доносились стоны.

Георгий смотрел ей вслед, и вдруг ему стало стыдно. Стыдно за свой страх, за свою злость, за то, что он, офицер, думал об отступлении, когда эта девушка ползёт под пули.

– Прикройте их! – крикнул он своим. – Огонь!

Солдаты, у кого остались патроны, открыли стрельбу. Санитарки тащили первого раненого – молодого парня с перебитыми ногами. Потом второго. Потом третьего.

Георгий видел, как одна из монашек упала и не поднялась. Пуля попала ей прямо в сердце. Вторая монашка перекрестилась и потащила раненого дальше. Светловолосая девушка даже не обернулась.

– Кто это? – спросил он у Козлова.

– Сестра милосердия, вашбродь. Из наших, из тамбовских. Матреной звать. Мужик у ей в армии, вот она и подалася за ним следом. Детей у свекрови оставила и подалася.

6

К вечеру пришёл приказ об отходе. Фронт рухнул. Немцы прорвались на стыке армий, и теперь надо было спасать то, что осталось, чтобы не попасть в окружение.

Георгий собрал остатки роты. Сорок семь человек из ста семнадцати. Огурцова несли на плащ-палатке – контузия оказалась тяжёлой, он так и не пришёл в себя. Прапорщик Щерба сидел на дне окопа и мелко, часто смеялся, глядя в одну точку.

– Щерба, вставайте, – сказал Георгий. – Уходим.

– Смешно, – ответил Щерба. – Очень смешно. Господь-то, Он с ними, с немцами, оказывается. А мы так, для смеху.

– Вставайте, говорю.

Георгий поднял его за шиворот, встряхнул. Щерба посмотрел на него осмысленно на секунду и снова засмеялся.

– Ведите его, – приказал Георгий двум солдатам. – Свяжите, если что.

Они вылезли из окопа и пошли на восток. Шли молча, без песен, без разговоров. Сзади гремело – немцы добивали то, что осталось от позиций.

На перекрёстке дорог Георгий увидел санитарную повозку. Матрена сидела на козлах, правя лошадью. В повозке, на соломе, лежали раненые.

– Эй! – окликнул он. – Матрена!

Она обернулась. Лицо у неё было серое от усталости, платок сбился набок.

– Дай Бог вам, господин офицер, – сказала она тихо. – Дай Бог дойти.

– А ты? Ты куда?

– А я за ними, – она кивнула на раненых. – Куда ж ещё.

Лошадь тронула, повозка покатила по пыльной дороге. Георгий смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом.

– Матрена, – повторил он про себя. – Тамбовская.

Почему-то это имя запомнилось. Запомнились серые глаза и спокойный голос: «Все мы под Богом».

7

Ночью они наткнулись на обоз. Тысячи людей, лошадей, повозок – всё смешалось в одном потоке, текущем на восток. Великое отступление – так назовут это позже. А пока это просто беженцы, отступающие солдаты, потерявшие свои части, дезертиры, раненые, санитарные фургоны, артиллерийские упряжки без пушек, пушки без упряжек.

Георгий приказал пристроиться к обозу. Люди падали с ног. Козлов нёс на спине Щербу, который то смеялся, то плакал, то молился.

– Оставьте меня, – бормотал Щерба. – Оставьте, я вам обуза. Господь примет.

– Молчи, – отвечал Козлов. – Господь-то примет, да нам отвечать.

Георгий шёл и думал. О чём? О том, что в Петербурге, в штабах, наверное, уже пьют чай и обсуждают стратегию. О том, что где-то там, в тылу, его мать и сестра молятся за него. О том, что через месяц, если повезёт, он снова увидит Машу. А если не повезёт?

Он отогнал эту мысль. Не повезло уже тысячам. Десяткам тысяч. Сотням тысяч.

На рассвете они остановились у какой-то деревни. Хаты стояли пустые – жители ушли или попрятались. Георгий разрешил занять две крайние избы, выставить караулы и отдыхать до вечера.

Сам он сел у окна, достал из кармана письмо сестры, перечитал. «Свидимся ли?» Не знаю, Маша. Не знаю. В этой войне никто ничего не знает.

Он закрыл глаза и увидел Матрену. Её серые глаза, её спокойный голос. Странно – в аду, который они оставили позади, она была единственным светлым пятном. Как икона в сгоревшей церкви.

– Господи, – прошептал он, сам не зная, молится или просто говорит. – Зачем всё это? Зачем?

Ответа не было. Только ветер шумел в ветлах за окном, да где-то далеко, на западе, всё ещё гремело.

Глава вторая. Петроград. Октябрь 1916

1

Лиговка в октябре – это грязь под ногами и серое небо над головой.

Алексей Меньшов стоял в очереди с шести утра. Хлебная лавка должна была открыться в восемь, но народу собралось уже столько, что хвост тянулся до самого угла, заворачивал и терялся где-то в подворотне.

Холодно. Пальтишко у Алексея было ещё с отцовского плеча, худое, продуваемое всеми ветрами. Он сунул руки в рукава, притоптывал, чтобы согреться, и смотрел на затылок стоящего впереди мужика. Мужик был в тулупе, богатом, с бобровым воротником – из купцов, видать. Тоже в очередях стоит, как все. Времена нынче такие: у кого деньги есть, и те хлеба не достанут без очереди.

– Говорят, вчера на Песках бунт был, – сказала сзади старуха в платке. – Лавку разнесли, хлеб растащили. Казаков вызывали.

– И что казаки? – спросил кто-то.

– А что казаки? В толпу стреляли. Троих убили.

– Господи Иисусе, – перекрестилась старуха. – До чего дожили.

Алексей молчал. Он думал о матери. Мать лежала дома, в их каморке на пятом этаже, и кашляла так, что стены дрожали. Доктор сказал – чахотка. Нужно питание, молоко, яйца. А где взять? На получку с забота едва хватало на хлеб и картошку, да и то впроголодь.

Очередь медленно двигалась. К восьми подвезли хлеб – три подводы, крытые рогожей. Народ заволновался, полез вперёд. Околоточный с двумя городовыми пытались удержать порядок, но их просто сметали.

– Братцы! – закричал кто-то. – Не напирай! Всем хватит!

Никто не слушал. Алексей почувствовал, что его отрывают от земли, несут куда-то. Он уцепился за косяк двери, устоял.

Через полчаса, когда он наконец добрался до прилавка, хлеба уже не было. Остались только полбуханки на завтра.

– Мука кончилась, – сказал приказчик равнодушно. – Завтра приходи.

– У меня мать больная! – закричал Алексей. – Ей сегодня надо!

Приказчик пожал плечами и закрыл ставню.

2

Алексей вышел из лавки, сел на тумбу. Голод тянул под ложечкой, но это было привычно. А вот мысль о матери – нет. Мать умирала, а он не мог достать ей даже куска хлеба.

Мимо проехала карета. Красивая, с гербом на дверце, запряжённая парой серых рысаков. В карете сидел офицер в шинели с бобровым воротником – молодой, красивый, с усталым, но сытым лицом. Рядом с ним – дама в шляпке с вуалью, вся в мехах.

Алексей смотрел на них, и в груди у него закипало что-то чёрное, горячее. Они едут, сытые, довольные, а его мать лежит в каморке и кашляет кровью. Их карета стоит как годовой заработок рабочего. Их воротник – как десять пудов хлеба.

– Сволочи, – прошептал он. – Жирные сволочи.