Константин Погудин – Хлеб и порох (страница 1)
Константин Погудин
Хлеб и порох
Роман в десяти главах
Глава первая. Горлице-Тарнов, май 1915
1
Земля вздохнула, как живая, и этот вздох перешёл в непрерывный, раздирающий слух гул.
Штабс-капитан Георгий Александрович Добровольский стоял на бруствере окопа, в который уже третьи сутки не могли доставить горячей пищи, и смотрел на запад. Там, за колючей проволокой, за ничьей землёй, усеянной неубранными телами, немцы били из тяжёлых орудий. Били методично, с немецкой аккуратностью, как молотобоец по наковальне.
– Ваше благородие! – крикнул снизу фельдфебель Огурцов, старый солдат с георгиевским крестом ещё с японской войны. – Дозвольте людям укрыться? Накроет ведь!
Георгий не ответил. Он смотрел, как в двух верстах левее взлетает на воздух блиндаж третьей роты. Бревна, тела, пулемётные ленты – всё смешалось в чёрном грибе, медленно оседающем в майское небо.
– Извольте видеть, – сказал он не то Огурцову, не то самому себе. – На один наш выстрел – триста ихних.
Он спрыгнул в окоп, и в ту же секунду над его головой, там, где только что была его грудь, воздух рвануло с такой силой, что Георгия отбросило к противоположной стенке. Он ударился спиной, потерял на мгновение дыхание и увидел, что Огурцов лежит ничком, неестественно вывернув руку.
– Огурцов! – Георгий подполз, перевернул фельдфебеля. Тот был жив, но из правого уха тонкой струйкой текла кровь. Контузия.
– Ваше… – Огурцов шевелил губами, но звука не было.
Георгий поднялся на колени. Окоп заволакивало дымом известковой пыли, смешанной с пороховой гарью. Люди сидели на дне, вжав головы в плечи, кто-то молился, кто-то плакал, не скрывая слёз. Мальчишка-прапорщик Щерба, вчера только прибывший из училища, стоял бледный, как полотно, и крестился мелко, часто, не переставая.
– Щерба! – крикнул Георгий, но голос его потонул в новом разрыве. Он подошёл, взял прапорщика за плечо, встряхнул. – Соберитесь. Люди смотрят.
Щерба повернул к нему лицо – глаза у него были совершенно белые, как у слепого.
– Господи, – прошептал он. – Господи, спаси и сохрани. Господи…
2
Рота Добровольского держала участок в триста шагов. При полном штате полагалось двести пятьдесят штыков. У него оставалось сто семнадцать, и это считалось ещё хорошо – соседний батальон после вчерашнего налёта насчитывал сорок человек.
– Снаряды! – кричал командир полка полковник Вересаев в телефонную трубку, и его багровое лицо наливалось кровью так, что казалось, лопнет. – Где снаряды, я вас спрашиваю?! Мне людишки нужны, а не… Что? По три на орудие? Да вы что там, с ума посходили?
Георгий стоял в двери блиндажа и слушал. Он знал, что ответят из штаба дивизии. Ответят, что снарядов нет. Что сочувствуют. Что держаться.
Полковник бросил трубку, вытер пот со лба.
– Добровольский, – сказал он глухо. – Держись. Велено держаться до последнего.
– А толку-то, Николай Иванович? – спросил Георгий, сам удивляясь своей дерзости. – Из пушек стрелять нечем, патроны на исходе, люди трое суток не спали. Чем держаться-то? Грудями?
Вересаев посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
– Тем и держаться, – сказал он. – Грудями. Приказ главнокомандующего. Ни шагу назад.
Он отвернулся к столу, где лежала карта, изрисованная синими и красными карандашами.
– Ступай, капитан. Бог не без милости.
Георгий вышел. Бог не без милости. Легко говорить тому, кто сидит в блиндаже, когда снаружи ад. Он вспомнил отца, деревенского священника из-под Пскова, который каждое воскресенье говорил о милосердии Божием. Интересно, что бы сказал отец, увидев это? Увидев, как рвёт людей на куски, как хоронят заживо, как потом собирают в мешки то, что осталось?
3
К вечеру артобстрел стих. Тишина стояла такая, что закладывало уши. Георгий обходил позиции. Солдаты сидели у стенок окопа, тупо глядя перед собой. У некоторых тряслись руки – нервная дрожь, с которой ничего нельзя было поделать.
– Вашбродь, – окликнул его рядовой Козлов, пожилой мужик из тамбовских. – А правда, што у нас снарядов нету вовсе?
– Есть снаряды, – соврал Георгий. – Подвозят.
Козлов покачал головой.
– Не, вашбродь, вы не серчайте. Я ж понимаю. Свои глаза, не чужие. Немец лупит, а мы молчим. Так не воюют. Так… того…
Он не договорил, махнул рукой и полез в карман за кисетом.
Вдали, на западе, загремело снова. Там начинали обработку следующего участка. Немцы методично прогрызали русскую оборону, как мышь прогрызает сыр. Горлицкий прорыв – так потом назовут это историки. А пока это просто смерть, которая идёт с запада на восток со скоростью артиллерийского снаряда.
– Господин капитан!
Георгий обернулся. К нему бежал связной, мальчишка лет шестнадцати, приданный от дивизионных.
– Вам пакет! Из санитарного поезда.
Георгий разорвал конверт. Крупный, женский почерк: «Дорогой Жорж! Мама шлёт тебе благословение. Я приехала на фронт, работаю сестрой в передовом отряде. Если будет возможность, свидимся ли? Твоя Маша».
Маша. Сестра. Он и забыл, что она закончила курсы. Глупая, милая девочка, зачем ты здесь? Здесь не место женщинам. Здесь вообще никому не место.
Он сунул письмо в карман гимнастёрки и пошёл дальше.
4
Наутро немцы пошли в атаку.
Георгий увидел их серые шинели, когда рассвело. Они шли ровными цепями, перебежками, с офицерами впереди. И шли не десятки – сотни. Тысячи.
– Цепь! – заорал он. – К бою!
Солдаты вскакивали, хватали винтовки, припадали к брустверу. Затрещали выстрелы – редкие, жидкие. Соседняя рота молчала – видно, там уже никого не осталось.
– Береги патроны! – кричал Георгий. – Бей наверняка!
Он сам стрелял из нагана, целясь в офицеров. Один упал, другой, третий… Но цепь всё шла.
– Вашбродь! – закричал Козлов. – Они в обход!
Георгий глянул влево. Там, где кончалась его рота, начиналась пустота. Никого. Соседи отошли или погибли – теперь уже не важно.
– Огурцов! – крикнул он, забыв, что фельдфебель контужен. – Принимай левый фланг! Выдвигай людей!
Но Огурцов не откликнулся. Георгий нашёл его взглядом – старый солдат сидел на дне окопа, закрыв глаза, и раскачивался вперёд-назад, как молящийся еврей у стены плача.
– Чёрт! – выругался Георгий и побежал сам.
Он успел. Успел собрать человек двадцать, выставить их вполоборота, открыть огонь по заходящим с фланга немцам. Те залегли, начали окапываться. Но это была лишь отсрочка.
– Патроны! – крикнул кто-то. – Патроны кончились!
Георгий сунул руку в подсумок – пусто. В нагане осталось три патрона.
Он посмотрел на небо. Майское, голубое, мирное небо. Как будто не было этой войны. Как будто можно было просто лечь на траву и смотреть на облака.
– Господи, – прошептал он одними губами. – Если Ты есть – зачем?
Ответа не было. Только гул канонады и крики раненых.
5
В этот момент из овражка, что тянулся позади позиций, показались санитарки. Их было трое: две пожилые монашки и одна молодая девушка в сером платке, из-под которого выбивалась светлая коса. Они тащили носилки.
– Куда?! – заорал Георгий, бросаясь к ним. – Назад! Здесь бой!
Девушка подняла голову, и он увидел её глаза. Серые, большие, смотревшие прямо в душу. Она была похожа на его сестру Машу, только старше, взрослее, с горькой складкой у губ.