Константин Погудин – Хлеб и порох (страница 3)

Он не знал, что офицер в карете – это Георгий Добровольский, только что приехавший в отпуск после госпиталя, где провалялся три месяца с тяжёлой контузией. Не знал, что дама в мехах – его сестра Маша, которая вытащила брата с того света, дежуря у его койки день и ночь. Не знал, что Добровольские едут не на бал, а к доктору – у Георгия до сих пор кружилась голова и тряслись руки после контузии, и Маша везла его к лучшему невропатологу столицы.

Алексей ничего этого не знал. И не хотел знать. Он видел только сытые морды и бобровые воротники. И ненавидел их лютой ненавистью.

3

Вечером он пошёл на сходку.

Собирались в подвале на Выборгской стороне, в старом доходном доме, где жильцы давно уже не платили за квартиру и топили чем попало. В подвале было сыро, пахло плесенью и махоркой, но народу набилось человек тридцать – рабочих с Путиловского, с Балтийского, с Трубочного.

За столом сидел пожилой человек в косоворотке, с бородкой клинышком – товарищ Андрей, как его называли. Говорил он тихо, но все слушали, затаив дыхание.

– Товарищи, – говорил товарищ Андрей. – Война показала, чего стоит царское правительство. Армия без снарядов, народ без хлеба, заводы без топлива. А они? Они продолжают пировать. Распутин при дворе крутит царицей, как хочет. Министры меняются каждую неделю. Генералы проигрывают одно сражение за другим.

– Доколе? – крикнул кто-то из задних рядов.

– Доколе народ терпеть будет, – ответил товарищ Андрей. – А народ уже не терпит. Вон, вчера на Песках лавку разнесли. Это только начало.

Алексей слушал, и чёрное, что кипело в нём утром, находило слова, обретало форму. Да, они виноваты. Они, с их каретами и воротниками. Они, с их гербами и титулами. Они, с их равнодушием к голодным детям и умирающим матерям.

– А что делать? – спросил он, вставая.

Товарищ Андрей посмотрел на него внимательно.

– А ты как думаешь, парень?

– Бороться, – сказал Алексей. – Нас много, их мало. Взяться всем миром – и скинуть.

– Правильно, – кивнул товарищ Андрей. – Но бороться надо с умом. Не просто бузить, а организованно. Партия есть у рабочих. Партия большевиков.

После сходки к Алексею подошёл молодой парень в кепке – ровесник, чуть постарше.

– Слышь, Меньшов, – сказал он. – А ты не боишься?

– Чего бояться? – удивился Алексей.

– Всего, – парень усмехнулся. – Городовых, тюрьмы, каторги.

– У матери моей чахотка, – ответил Алексей просто. – Ей доктор сказал – до весны не доживёт, если так пойдёт. А я ничего сделать не могу. Так чего мне бояться? Всё равно пропадать.

Парень посмотрел на него, помолчал, потом сказал:

– Приходи завтра вечером. На то же место. Познакомлю с нужными людьми.

4

Дома Алексей застал мать в забытьи. Она лежала на топчане, укрытая рваным одеялом, и дышала тяжело, с хрипом. Лицо у неё было жёлтое, как воск.

– Мама, – позвал Алексей. – Мама, я хлеба принёс.

Она открыла глаза, посмотрела на него мутно.

– Леша, – прошептала. – Лешенька. Водички бы.

Он принёс воды в жестяной кружке, приподнял матери голову, дал напиться. Она пила жадно, захлёбываясь.

– Ты ешь, мама, – сказал он, отламывая кусок хлеба. – Вот, ешь.

Она пожевала немного, но глотать не могла – кашель душил.

– Не надо, – сказала она, отворачиваясь. – Себе оставь. Ты молодой, тебе силы нужны.

– Мне хватит, мама.

– Не хватит, – она покачала головой. – Я чувствую, Леша, не жилица я больше. Ты только… ты только не пропади. Хорошим человеком будь.

– Буду, мама, – сказал Алексей, глотая слёзы. – Обязательно буду.

Он сидел у её постели до утра, менял мокрые тряпки на лбу, давал воду, слушал тяжёлое дыхание. А в голове стучало: за что? За что она мучается? За что они все мучаются? За то, что работали, не разгибая спины? За то, что растили детей? За то, что верили в царя-батюшку?

Нет, решил он. Так больше нельзя. Надо менять. Надо ломать. Надо строить заново – так, чтобы у матерей не умирали дети от голода, пока какие-то офицеры в каретах катаются.

Утром мать умерла.

5

Похоронили её на Охтинском кладбище, в общую могилу – на отдельную у Алексея денег не было. Священник прочитал отходную быстро, не глядя в гроб, торопился на следующие похороны – мёртвых было много, сыпняк косил людей не хуже немецких пулемётов.

После похорон Алексей пошёл на Выборгскую сторону, в тот самый подвал. Товарищ Андрей был там.

– Слышал, – сказал он, кладя руку на плечо Алексея. – Царствие небесное. Мать у тебя была святая женщина, я её помню, с путиловских стачек ещё.

Алексей молчал.

– Ты теперь один, – продолжал товарищ Андрей. – Ни жены, ни детей, ни матери. Одна у тебя семья теперь – рабочий класс. А у рабочего класса одна мать – партия.

– Я готов, – сказал Алексей глухо. – Что делать?

– Учиться, – ответил товарищ Андрей. – Читать, думать, понимать. Маркса читал?

– Не.

– Энгельса?

– Не.

– Плеханова?

– Не.

– Ничего, научишься. Грамотный?

– Грамотный. Мать выучила.

– Хорошо. Будешь в кружке заниматься. А пока – вот, возьми.

Он протянул Алексею тонкую брошюрку в серой обложке.

– Что это?

– Ленин. «Что делать?». Наша программа. Прочитай – поймёшь, за что боремся и как.

Алексей взял брошюрку, повертел в руках. Бумага была серая, шрифт мелкий, но слова на обложке жгли огнём: «Что делать?».

– Прочитаю, – сказал он.

– И ещё, – товарищ Андрей понизил голос. – Мы тут боевую дружину создаём. На всякий случай. Если власть не захочет уходить по-хорошему, придётся помогать по-плохому. В дружину пойдёшь?

– Пойду, – сказал Алексей, не колеблясь.

В эту минуту он вдруг вспомнил офицера в карете. Его сытое, усталое лицо. Его бобровый воротник. И подумал: придёт время, посмотрим, кто кого.

6

В тот же вечер, на другом конце Петрограда, в роскошной квартире на Фонтанке, Яков Соломонович Левин спорил о судьбах России.

Квартира принадлежала присяжному поверенному Натансону, старому другу отца. Собрались тут люди солидные – адвокаты, профессора, журналисты. Пили чай с вареньем, обсуждали последние новости.

– Господа, – говорил Натансон, разливая чай. – Положение серьёзное. Дума распущена, министры меняются как перчатки, Распутин этот… Прости Господи, что приходится о таком говорить в приличном доме.