Константин Погудин – Горящий воздух (страница 2)
— Что ж, — сказала она наконец. — Значит, нам нельзя тратить время на сомнения. Завтра выходим в Триполи.
— Мы не успеем подготовиться.
— Мы подготовимся в пути.
Позже, когда большинство ушло спать, Мерсье остался во дворе один. Он сидел на краю фонтана, опустив руку в тёплую воду, и слушал, как где-то за стеной тихо играет флейта. Это была странная мелодия, протяжная, с повторами, медленно перетекающая из одной ноты в другую. Он заслушался.
— Красиво, — сказал голос рядом.
Он обернулся. Ууна, босая, в одной лёгкой рубахе, которую одолжила ей Инес, стояла у колонны, обхватив себя руками. Лицо её в лунном свете казалось усталым и очень молодым.
— Вам не спится? — спросил он.
— Нет. Слишком тихо.
— Тихо? Здесь шумный город.
— Не такой тишины. — Она подошла и села на край фонтана. — Дома тишина была другая. Лёд молчит, но слышно. А здесь... — Она подняла руку, повела ей в воздухе. — Здесь воздух пустой. Нет звука. Как будто все спрятались.
— Это жара.
— Может быть. — Ууна помолчала. — Я боюсь, Огюстен.
Он вздрогнул. Она впервые назвала его по имени.
— Чего?
— Я не знаю, как слушать это. Лёд я знала с детства. Море вы с Амарой научили. А это... — Она посмотрела на небо, где крупные южные звёзды дрожали в тёплом мареве. — Здесь всё иначе. Цвета. Запахи. Люди. Я думаю: а вдруг я не смогу? Вдруг Дом не откроется, потому что я не пойму его?
Мерсье долго молчал. Потом тихо сказал:
— Я боялся то же самое. На льду. Когда провалился под тонкий снег и вы вытащили меня за капюшон. Я понял тогда, что могу не вернуться. И ещё понял, что не вернуться — это не самое страшное.
— А что самое?
— Не попробовать.
Ууна повернула к нему голову. Улыбнулась, коротко, уголком губ.
— Это ты от Ипиртука услышал.
— От вас. В ту ночь у костра, когда вы сказали, что страх — это ум.
Она тихо рассмеялась.
— Тогда пойдём.
— Пойдём.
Она встала, оправила рубаху и скользнула к дверям. На пороге обернулась:
— Тут пахнет цветами. Я такого запаха не знала.
— Это жасмин.
— Жасмин, — повторила она, как пробуя на вкус. — Хорошее слово.
Она скрылась в доме. Мерсье посидел ещё немного, слушая, как флейта за стеной медленно затихает, пока не остался только плеск воды. Над ним, над белыми куполами и тёмными пальмами, висели чужие, крупные звёзды, и где-то там, далеко на юго-востоке, в бескрайней пустоте, которую арабы называли землёй горячего ветра, ждала их пятая станция.
Глава вторая. Караванный город
В Триполи они пришли в начале декабря, и город встретил их запахом, который Мерсье потом не мог забыть всю жизнь: смесью морской соли, жареной баранины, верблюжьего помёта и специй, которые продавались здесь на каждом углу в плетёных корзинах, красных, жёлтых, зелёных, как цветочные клумбы.
Это был не такой город, как Тунис. Тунис умел притворяться европейским: у него были консулы, кофейни, торговцы с французскими и английскими вывесками. Триполи не притворялся. Он стоял на краю огромной пустоты, и все его улицы, узкие, пыльные, с низкими арками и плоскими крышами, были обращены к югу. Каждая из них заканчивалась воротами. А за воротами начиналось то, чего не называли: просто «юг».
Ууна стояла на крыше дома, который им отвёл портовый чиновник, и смотрела туда.
Был вечер. Солнце опускалось за море, и в его косых лучах далёкий горизонт на юге казался горячим и слегка колеблющимся, как поверхность воды над костром. Там, за городскими стенами, за плантациями фиг и олив, за последними деревнями, начиналась жёлтая равнина, перерезанная длинными тёмными тенями. Она шла до самого края неба.
— Это что? — тихо спросила Ууна.
— Пустыня, — сказал Мерсье, поднявшийся к ней. — Это только начало. Дальше дюны, камни, плато. Потом совсем ничего.
— Вода где?
— Нет воды.
— Совсем?
— Колодцы. Раз в несколько дней пути. Между ними ничего.
Ууна молчала так долго, что Мерсье уже собирался уйти. Потом сказала:
— Это лёд.
— Лёд?
— Без холода. Смотри. — Она провела рукой над горизонтом. — Те же волны. Гребни. Каждый смотрит в одну сторону. Ветер положил. Как иллуит. Только жёлтый. — Она повернулась к нему, и в глазах её горело странное, жадное любопытство. — Я думала, что боюсь. Но это то же самое. Другой цвет. Другое слово. Читать можно.
— Вы уверены?
— Нет. — Она улыбнулась. — Но хочется попробовать.
Караван-сарай у Старых ворот оказался огромным четырёхугольным двором, окружённым двухэтажными галереями, где в каждой нише, как соты в улье, жили торговцы со своими товарами и верблюдами. Верблюдов во дворе было несколько сотен: они лежали, подобрав ноги, жевали жвачку и смотрели на людей высокомерно и сонно. Пахло пылью, сеном и сыромятной кожей. Из тёмных проёмов доносились голоса на десятке языков: арабском, берберском, итальянском, турецком, а где-то в глубине, кажется, и на языке хауса.
Идриса бен Салема они нашли в самом дальнем углу двора, под навесом из пальмовых листьев.
Он сидел на кошме, скрестив ноги, и чинил верблюжью упряжь, ловко орудуя костяной иглой. Это был сухой, жилистый старик, с лицом цвета обожжённой глины и белой бородой, подстриженной коротко, по-бедуински. На нём был простой синий бурнус и тюрбан того же цвета, закрывавший половину лба, а глаза под ним, чёрные, узкие, глубоко посаженные, казались старше его самого. Он не поднял головы, когда они подошли.
— Мир вам, — сказал Мерсье по-арабски. Он выучил это приветствие на борту, по самоучителю, купленному в Тунисе. — Нас прислал консул Барклай.
Старик чуть повернул голову.
— Барклай, — сказал он, по-французски, хриплым голосом. — Знаю такого. Он не дал моему сыну уйти в море.
— Он сожалеет, — сказал Торн.
— Он сожалеет. — Идрис усмехнулся. — Все сожалеют. Садитесь.
Они сели на кошму, кто на корточки, кто просто на землю. Идрис продолжал шить. Прошла минута, другая. Верблюд за соседней стеной тяжело вздохнул. Мерсье ждал, и ждал, и наконец понял, что старик проверяет их: сколько они выдержат, не заговорив.
— Нам нужен проводник, — сказала наконец Блэквуд. — Для долгого перехода. В Ливийскую пустыню.
— Вы не первые.
— Знаю.
— Месяц назад приходил француз. С золотом. Много золота. Просил провести его туда, куда вы хотите идти. — Идрис не поднял головы. — Я отказал.
— Почему?
— Потому что он платил золотом. Я знаю таких людей. Тот, кто платит золотом, не любит возвращаться с водой. — Он затянул последний стежок и перекусил нитку. — Он нашёл другого. Мансура, моего соперника. Глупого, жадного, хорошего человека, который умеет считать деньги, но не умеет считать дни. Они ушли три недели назад. Я думаю, что они уже мертвы.
Блэквуд и Торн переглянулись. Мерсье почувствовал, как у него сжалось сердце.
— Три недели назад, — повторил он. — Куда?