Константин Погудин – Горящий воздух (страница 4)

Мерсье понял это на третий день пути. Караван вытянулся длинной цепью из сорока двух верблюдов и двадцати шести людей, и старик ехал впереди, на рыжей самке по имени Лейла, чуть склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему-то под копытами. Он редко говорил. Раз в час поднимал руку, и караван останавливался. Раз в два часа слезал, щупал землю, нюхал песок, иногда пробовал его на вкус и ехал дальше. Ни карты, ни компаса у него не было. Был только ритм, медленный, как сердце, и этот ритм передавался всему каравану.

Первую неделю шли по плодородной полосе, где ещё встречались оливковые рощи и деревни с глинобитными домами, у каждого колодца собирались дети и протягивали руки за подарками. Ууна, уже привыкшая к жаре, носила лёгкую рубаху и широкие штаны, купленные Инес на рынке, и ехала верхом, по-своему, сидя прямо, как на нартах. Верблюд поначалу бунтовал, ревел, плевался, пытался сбросить её, но через два дня сдался. Идрис, наблюдавший за этой сценой, только хмыкнул:

— Она с ним разговаривает.

— Как? — спросил Мерсье.

— Не знаю. — Старик покачал головой. — Но я тридцать лет не видел, чтобы верблюд так быстро решил, что человек сильнее.

Через десять дней деревни кончились.

Гамада началась внезапно.

Только что дорога тянулась по мягкой красноватой почве, поросшей редким колючим кустарником, а через час земля изменилась. Исчезли кусты, исчез песок. Вокруг, до самого горизонта, лежала плоская каменная равнина, усыпанная чёрным щебнем, отполированным ветром до глянца. Камни были всех размеров: от крупинки до человеческой головы, и все одного цвета, тёмно-бурого, почти чёрного. Солнце било в них, и от каждого камня отскакивал острый блик, так что казалось, будто идёшь по стеклянной крошке.

— Гамада, — сказал Амин, ехавший рядом с Мерсье. Это был высокий весёлый парень, с шапкой чёрных кудрей и белозубой улыбкой, и с первого дня пути он взял на себя роль учителя. — Каменная пустыня. Здесь нет песка, потому что ветер унёс его далеко. Остались только камни. Самые тяжёлые.

— Очень красиво, — сказал Мерсье.

— Очень скучно. — Амин рассмеялся. — Вы привыкнете. Здесь надо смотреть вниз. Каждый камень что-то говорит.

— Например?

— Вот этот, — Амин показал на тёмный осколок с белыми прожилками, — упал с высокой горы много лет назад. Значит, мы идём на юго-восток. А вот этот гладкий, жёлтый, лежит здесь давно. Он помнит воду.

— Воду?

— Тут когда-то было море, дядя. Не знаете? Мой дед находил в камнях раковины.

Мерсье остановил верблюда. Он слез, поднял с земли ближайший камень и повертел в руках. Это был кусок известняка, потемневший снаружи, но внутри светлый, пористый, и в изломе, как в окне, виднелся тонкий, идеально закрученный завиток окаменевшей раковины.

— Аммонит, — прошептал он. — Господи. Здесь был океан.

— Давно?

— Миллионы лет. Или десятки тысяч. Я не знаю, как считать.

Он стоял с камнем в руках и вдруг ясно понял, что именно ему напоминает эта пустыня. Не лёд Гренландии, как говорила Ууна, а океан, но океан после смерти. Те же волны, те же течения, те же глубины: только без воды. Мёртвый океан, на дне которого они шли, как рыбаки по осушённому берегу.

— Огюстен, — окликнула его Блэквуд. — Мы стоим.

— Простите. — Он спрятал камень в карман. — Я сейчас.

Дни теперь были похожи один на другой, и все они сливались.

Подъём за два часа до рассвета, когда небо ещё чёрное и звёзды пылают огромные, как фонари. Холодный, почти зимний воздух, от которого стучат зубы. Быстрый завтрак: лепёшка, горсть фиников, глоток воды. Потом путь: час, два, три, пока солнце не поднимется выше мачты и не начнёт жарить так, что на камнях можно варить яйца. В полдень привал, короткий, в тени растянутых одеял. Снова путь до заката. Ужин из просяной каши, вяленого мяса и чая, густого, горького, сладкого сразу, который Идрис называл «пустынным вином». Короткий сон на подстилках. Звёзды.

По вечерам Инес учила Ууну читать небо. Они сидели у костра, на расстеленных кошмах, и Инес, вооружённая квадрантом, показывала то на одну звезду, то на другую.

— Вот Альтаир. Вот Вега. Они образуют треугольник с Денебом. Зимой он виден рано вечером, и по нему легко найти юг.

— Я знаю других, — сказала Ууна. — У нас звёзды называются по-другому. Вон та — «Охотник, ведущий собаку». Эти три — «След на снегу». А вот эта, яркая, — глаз Дома.

— Дома?

— Так говорят. — Ууна запрокинула голову. — Она всегда стоит на одном месте. Ночь за ночью. Говорят, что Дом смотрит оттуда.

Инес застыла. Потом осторожно спросила:

— Это Полярная звезда?

— Не знаю. Но она одна не движется.

— Значит, Полярная. — Инес опустила квадрант. — Странно. Мы называем её звездой моряков. А вы называете глазом Дома. Но это та же звезда, и мы смотрим на одно и то же.

— Наверное, все смотрят на одно, — сказала Ууна просто. — Только называем по-разному.

Амин, сидевший на корточках чуть поодаль, поднял голову.

— У нас она зовётся «Гвоздь неба». На ней всё держится.

— Вот видите, — сказала Инес. — Три названия. Одна звезда.

Они замолчали. Костёр потрескивал, над камнями плыл тонкий дым. Мерсье, сидевший с блокнотом, слушал и вдруг подумал, что это, может быть, самое важное, что он понял за все годы поисков: все станции построены не для кого-то одного. Они построены для всех, кто умеет смотреть.

На двенадцатый день в караване случилась первая беда.

Это был не песчаный шторм и не разбойники. Это был Торн.

Англичанин держался хорошо. Он ехал молча, без жалоб, ни разу не попросил передышки, и все, кроме Идриса, ошибочно решили, что для него дорога не труднее, чем для остальных. Но Идрис видел. По вечерам он наблюдал, как Торн слезает с верблюда, и однажды ночью подошёл к нему и без слов взял за руку.

Ладони Торна были стёрты до мяса. Он держал поводья слишком крепко, не доверяя животному, и верёвка прорезала кожу до крови. Рубашка на плечах задубела от пота и соли. Лицо обгорело так, что на скулах пошли волдыри, и в глазах стоял тот неподвижный, затуманенный блеск, который Мерсье однажды видел у больных лихорадкой.

— Вы не говорили, — сказал Идрис.

— Не хотел задерживать.

— Дурак.

Он произнёс это спокойно, без злости. Потом позвал Хейла, и тот, ахнув, принялся обрабатывать ладони, промывая водой, которой каждая капля была на счету, и накладывая мазь из кислого масла и сушёных трав.

— Вы человек упрямый, сэр Реджинальд, — сказал Хейл, затягивая повязку. — Но здесь упрямство убивает быстрее жажды. Если вам больно, говорите. Если не можете ехать, говорите. Здесь нет чести в терпении.

— Я учту.

— Нет, не учтёте. — Врач вздохнул. — Но по крайней мере теперь я знаю, что вы человек.

Торн чуть улыбнулся запёкшимися губами.

— Раньше сомневались?

— В Лондоне вы были похожи на статую.

— В Лондоне я и был статуей, — сказал Торн тихо. — Это тоже хорошо знать.

Идрис, стоявший рядом, вдруг сказал:

— Англичанин. Завтра поедешь на Лейле.

— Это ваша верблюдица.

— Лучшая в караване. Она не рвёт уздечку. Ты будешь ехать, ничего не держа. Она сама понесёт.

— Я не могу принять...

— Можешь. — Старик отвернулся. — Это не подарок. Это экономия. Если ты упадёшь, я потеряю день. А день стоит дороже верблюдицы.

Он ушёл, и Торн долго смотрел ему вслед. Потом негромко, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Хороший человек.

— Лучший, кого я знал, — ответил Мерсье, не оборачиваясь.

На семнадцатый день они нашли лагерь.

Его заметил Амин, ехавший впереди с дозором. Он вернулся, не говоря ни слова, и лицо у него было такое, что Идрис, увидев его, молча остановил караван.

Лагерь стоял в ложбине между двумя каменными грядами, на месте старого колодца. Ничего необычного в нём не было: тридцать верблюжьих скелетов, наполовину засыпанных песком, развалившиеся палатки из чёрного войлока, груды выброшенных вьюков, разбитые бурдюки. Всё это выглядело так, словно здесь недавно шла битва, но следов битвы не было. Были только следы ухода: быстрого, спокойного, хорошо подготовленного.