Константин Погудин – Горящий воздух (страница 3)
— На юго-восток. По дороге на Мурзук. Потом, говорит Мансур, сворачивать на восток, в Тенере. — Идрис впервые поднял глаза, и Мерсье увидел в них тёмный, холодный свет. — Я сказал ему: там нет воды. Он сказал: француз знает. Я сказал: француз знает, как умирают другие. Он засмеялся.
— Вы не попытались его остановить? — спросила Амара.
— Я не нянька, девушка. — Старик отложил упряжь. — Каждый человек сам решает, где ему умереть. Но вы... вы пришли ко мне. Значит, вам нужно то же самое, что и ему. Скажите, зачем.
Они рассказали ему.
Не всё, но достаточно. Мерсье говорил о древних обсерваториях, о картах из переплёта, о станциях, которые лежат по всему миру. Он рассказал про остров в Карибском море, про прилив в Индийском океане, про лёд Гренландии. Идрис слушал молча, не перебивая, и лицо его оставалось неподвижным. Когда Мерсье замолчал, старик минуту сидел, глядя в пространство.
— Дом Света, — сказал он наконец.
— Что?
— Мой дед называл его Дар-эн-Нур. Дом Света. Он рассказывал, что в юности, когда водил караваны в Фезан, он видел его. Далеко на востоке, в самой глубине пустыни, там, где днём воздух горит. Стоит, как корабль на воде. Блестит. Но подойти нельзя: чем ближе идёшь, тем дальше он уходит.
— Мираж, — сказал Мерсье.
— Так говорят все. — Идрис кивнул. — Но дед не был дураком. Он говорил: если смотреть прямо, Дом исчезает. Если смотреть чуть в сторону, виден. Это не мираж, сказал он. Это дверь.
Все замолчали. Мерсье почувствовал, как у него по рукам побежали мурашки. Ровно так, подумал он, как говорил Эдвард: «Там, где воздух горит».
— Вы возьмётесь? — спросила Блэквуд.
— Не знаю. — Идрис встал, разминая спину. — Я стар. Мой сын хочет, чтобы я сидел дома. Жена говорит, что я уже достаточно похоронил людей. Я им верю. — Он помолчал. — Но есть одна причина, по которой я пойду.
— Какая?
— Француз. — Старик посмотрел на небо. — Он берёт то, что ему не принадлежит. И воду, и людей. Если он дойдёт до Дома первым и будет там хозяином, он убьёт его, как убивает всё, до чего дотрагивается. Я не хочу, чтобы дед ошибся. — Он повернулся к ним. — Условия мои.
— Слушаем, — сказала Блэквуд.
— Первое: никакого оружия. Только ножи для еды. Мы не воюем с пустыней. Она всегда сильнее. Второе: я решаю, когда идти и когда стоять. Если я скажу «лечь», вы ляжете, даже если над вами будет падать небо. Третье: вы слушаетесь моего сына Амина. Он пойдёт с нами, потому что я не оставлю его дома одного. Он знает пустыню лучше многих. И четвёртое. — Он обвёл их всех тяжёлым взглядом. — Каждый, кто пьёт больше своей меры, остаётся в песке.
— Согласны, — сказала Блэквуд.
— Не торопитесь соглашаться. Вы ещё не слышали цену.
— Цену?
— Пятнадцать тысяч пиастров. Половина вперёд. Верблюдов и воду покупаете сами.
Бонвиль, стоявший сзади, закашлялся. Блэквуд даже не моргнула.
— Договорились.
Идрис протянул ей сухую жилистую руку. Она пожала. И в этом рукопожатии Мерсье вдруг почувствовал то, что чувствовал когда-то в Гавре, когда Дюпон сказал: «На борту решаю я»: что этот человек не торгуется и не колеблется, и что отныне все они принадлежат ему.
Следующие две недели ушли на сборы.
Идрис не терпел суеты, но и не терпел медлительности. Он вставал до рассвета, обходил двор, осматривал верблюдов, щупал им ноги, смотрел зубы и отбраковывал одного за другим: слабый, больной, ленивый. Остались сорок два: крепкие, рыжие, с мощными шеями и недобрыми глазами. Мерсье сперва боялся к ним подходить. К концу первой недели он научился различать их по голосам.
Бонвиль занялся припасами. Он закупил двадцать мешков фиников, десять мешков муки, ящики сушёного винограда и миндаля, бочки оливкового масла и огромные связки вяленого мяса, перевязанные верёвкой. Идрис, осмотрев закупки, поморщился и велел выбросить половину.
— Вы собираетесь жить, а не пировать, — сказал он. — Пустыня любит скромных.
— А как же тогда готовить? — возмутился Бонвиль.
— Лепёшку на камне. Кашу из проса. Финик. Всё.
— И это всё?
— Если хотите жить.
Бонвиль, к общему изумлению, не стал спорить. Он только вздохнул, взял новый список и ушёл, бормоча что-то про «кулинарное искусство в условиях ограниченных ресурсов».
Де Мело купил новых голубей и клетки поменьше, чтобы удобнее было везти на верблюдах. Вальдес приобрёл у местного мастера два бурдюка из козлиной шкуры и лично проверял швы на каждом. Инес часами просиживала с Амином, сыном каравановода, невысоким весёлым парнем лет девятнадцати, который, как выяснилось, мечтал о море и знал о звёздах гораздо больше, чем можно было ожидать от пустынного жителя. Они сравнивали карты, спорили о созвездиях, и к вечеру Инес призналась Блэквуд, что узнала от него больше, чем за три года в Королевской школе.
— Он говорит, что в пустыне небо читается иначе, — сказала она. — Не так, как на море. Нет горизонта. Нужно смотреть на звёзды, но ещё и на песок, потому что каждая дюна ориентирована по ветру. Это как ваши иллуиты, Ууна.
— Конечно, — сказала Ууна. — Всё читается.
Финч, оставшийся на корабле, приходил к ним каждый вечер. Он принимал грузы, подписывал бумаги и всё время поглядывал на юг. На третий день он сказал Блэквуд:
— Я не хочу оставаться здесь.
— Кто-то должен.
— Я знаю. — Финч сжал губы. — Но вы идёте туда, где никто не бывал. Без меня.
— Томас. — Блэквуд положила руку ему на плечо. — Вы капитан «Сент-Клэра». Это самое важное, что у нас есть: путь домой. Если мы не вернёмся, вы будете ждать. Если вернёмся, вы будете первым, кого мы увидим.
— А если вы не вернётесь?
— Тогда вы сообщите остальным. — Она улыбнулась. — Это тоже работа.
Финч опустил голову. Потом вдруг выпрямился.
— Я буду ждать, — сказал он. — До последнего дня.
Накануне выхода Мерсье не спал.
Он сидел на крыше, закутавшись в плащ, и смотрел, как над Триполи гаснут огни. Город затихал: умолкали голоса, перестали лаять собаки, улеглись в своих загонах верблюды. Остался только ветер, тёплый, с юга, несущий запах пыли и далёкой пустоты.
Рядом возникла Амара. Она села рядом, подобрав ноги, и некоторое время они молчали.
— Я слышала сегодня, — сказала она наконец. — Песок.
— Как?
— Он звучит. Не как море, и не как лёд. Тоньше. Выше. — Она подняла руку, поводила пальцами в воздухе. — Как будто миллион маленьких бубенчиков. Только очень далеко.
— Это слышно отсюда?
— Слышно. Только если очень тихо.
Мерсье вслушался. Ветер шелестел в карнизах, где-то хлопала ставня. Больше ничего. Но когда он закрыл глаза и сосредоточился, ему показалось, что под этими звуками, под самым их краем, дрожит едва уловимая, высокая, прозрачная нота.
— Я слышу, — прошептал он. — Или мне кажется.
— Тебе не кажется. — Амара улыбнулась. — Ты научился.
— От вас.
— От нас всех.
Они сидели рядом, пока не посветлело небо. Потом снизу, со двора, раздался хриплый голос Идриса:
— Подъём! Верблюды ждут!
Мерсье поднялся. Рядом встала Амара. Внизу, в сером утреннем свете, двигались люди, ревели животные, звенели медные бубенцы. Караван собирался в дорогу.
А на юге, за городскими стенами, за последними оливковыми рощами, медленно поднималось над краем пустыни красное, огромное солнце.
Глава третья. Дорога через гамаду
Идрис бен Салем двигался по пустыне так, как другие люди двигаются по собственной комнате в темноте: не думая, но ни разу не споткнувшись.