Константин Погудин – Горящий воздух (страница 1)
Константин Погудин
Горящий воздух
Глава первая. Письмо в Тунис
Ууна увидела пальму и остановилась так резко, что идущий следом Бонвиль наткнулся на неё с тяжёлым мешком и выругался по-французски.
Это было в ноябре тысяча семьсот тридцать четвёртого года, на набережной Гулетты, порта Туниса, где «Сент-Клэр» бросил якорь после четырёх месяцев пути. За спиной у них остались Копенгаген, Ла-Манш, холодный Бискай, мыс Сент-Висент и узкие, пахнущие рыбой и смолой гавани Средиземного моря. Впереди, за низкой белой стеной таможни, раскинулся город: плоские крыши, купола мечетей, узкие улицы, по которым двигалась пёстрая толпа в тюрбанах, бурнусах и широких штанах. А над всем этим, на фоне ясного синего неба, покачивались верхушки пальм.
— Дерево, — сказала Ууна. Она сказала это по-английски, потом повторила на своём языке, как будто проверяя, не ошиблась ли. — Дерево с листьями наверху.
— Пальма, — ответил Мерсье. — Финиковая. Они дают плоды, тень и волокно. Здесь без неё нельзя.
— Я знаю про деревья. В сказках. Дед рассказывал, что за морем растут леса. Я не верила.
Она подошла к ближайшей пальме и положила ладонь на ствол. Чешуйчатая кора была тёплой, шершавой. Ууна провела по ней пальцами и вдруг рассмеялась, тихо, с удивлением, как смеются дети, получившие в подарок что-то давно желанное.
Прохожие оборачивались. Какой-то мальчишка-торговец, нёсший на голове поднос с лепёшками, остановился и уставился на неё: на меховую парку, которую она не хотела снимать даже в тридцатиградусную жару, на смуглое скуластое лицо, на костяные бусы в чёрных косах. Ууна встретила его взгляд и так же серьёзно, без улыбки, кивнула. Мальчишка поклонился и, смутившись, поспешно ушёл.
— Снимите парку, — тихо посоветовала Блэквуд. — Вы сваритесь.
— Мне не жарко.
— Это пока.
Консул Барклай жил на тихой улице у стен медины, в каменном доме с внутренним двором, где журчал фонтан и пахло жасмином и свежим хлебом. Это был невысокий круглый человек лет шестидесяти, с красным лицом, живыми голубыми глазами и привычкой смеяться над собственными шутками, не дожидаясь, пока засмеются другие. Двадцать лет назад он командовал фрегатом, потом получил консульство в Тунисе и, по собственным словам, прирос к этому месту, как лишайник к камню.
Он встретил Торна на пороге, широко раскинув руки.
— Реджи! Господи, да ты постарел, как моё вино!
— Ты тоже не помолодел, Томас.
— Это от жары. Входи, входи. И вас прошу, господа. — Барклай обвёл взглядом остальных: Блэквуд, Мерсье, Амару, Ууну, Финча, Инес. — Господи. Столько людей. Давайте, давайте во двор. Эй, Мустафа! Кофе! И сладкого, много сладкого!
Они расселись под навесом, на низких диванах, подложив под спины подушки. Слуга-африканец, молчаливый и величавый, внёс на подносе маленькие чашки с густым ароматным кофе и блюдо с липкими медовыми шариками. Барклай, не дожидаясь вопросов, рассказывал сам: о делах консульства, о тунисском бее, который то любил англичан, то терпеть не мог, о том, что в городе вспыхнула вражда между двумя претендентами на престол, и о том, что всякий иностранец, желающий выехать на юг, должен заплатить пошлину трём разным чиновникам, которые друг с другом не разговаривают.
— Но довольно обо мне, — сказал он наконец. — Я получил твоё письмо из Копенгагена, Реджи. Оно странное. Ты просишь найти проводника в пустыню для экспедиции, цели которой не называешь. Что за экспедиция?
Торн посмотрел на Блэквуд. Та едва заметно кивнула.
— Научная, — сказал он. — Мы ищем один объект в Ливийской пустыне. Древнюю обсерваторию. Сведения о ней есть в записях моего брата.
— Эдварда?
— Да.
Барклай замолчал. Улыбка исчезла с его лица. Он поставил чашку на низкий столик и несколько секунд смотрел на Торна, как на человека, вернувшегося с того света.
— Я думал, он умер, — тихо сказал он.
— Он умер. Но оставил письмо.
— Ты нашёл его?
— Нашёл.
Барклай медленно кивнул. Потом встал, подошёл к фонтану, опустил в воду ладонь и долго стоял, глядя на струю. Когда он заговорил, голос его был глухим:
— Прости, Реджи. Я не знал. Я много раз хотел тебе написать. Но ты был при деле, при Совете, при адмиралах, а я здесь, на краю света, и мне казалось, что тебе не до меня.
— Мне было до тебя всегда, Томас.
— Знаю. — Барклай обернулся. — Что ж. Если Эдвард писал про Ливийскую пустыню, дело серьёзное. Я скажу вам всё, что знаю.
Знал он немного, но и этого оказалось достаточно, чтобы Мерсье, слушавший с блокнотом на коленях, почувствовал знакомый холодок между лопатками.
Пустыня, объяснил Барклай, начинается за горами к югу от Туниса и тянется на тысячу миль. Дальше к востоку идёт Ливия, ещё дальше Египет, а к югу от них лежит земля, которую арабы называют Бильад-эс-Судан, страна чёрных, и которую никто не мерил по-настоящему. Дорог нет. Есть караванные пути, от колодца к колодцу, и всякий, кто с них сходит, умирает. Все торговые маршруты идут через два города: Гадамес на западе и Мурзук на юге. Оттуда караваны уходят в Судан, за золотом, рабами, слоновой костью и страусовыми перьями.
— А к востоку? — спросил Мерсье. — К границе Египта?
— Туда не ходят. — Барклай покачал головой. — Там нет воды. Говорят, на сотни миль ни одного колодца. Одни камни и песок. Туареги зовут эту землю «Тенере». Не просто пустыня: пустота внутри пустоты.
Мерсье развернул на столике карту. Это был большой лист, который он чертил на «Сент-Клэре» всю дорогу от Копенгагена: береговая линия Средиземного моря, поправленная по лоциям Финча, и на ней одиннадцать точек, соединённых тонкой дугой. Четыре точки были отмечены крестиками. Пятая, далеко на юго-востоке от Туниса, светилась красным кружком.
— Вот здесь, — сказал он. — По моим расчётам, станция лежит на двадцать втором градусе северной широты и двадцать втором восточной долготы от Парижа. Приблизительно. Это около пятнадцати дней пути от Мурзука.
Барклай долго смотрел на карту. Потом снял с пояса короткую трубку, повертел её в пальцах и положил обратно.
— Это Ливийская пустыня, — сказал он. — Самое сердце. Там есть горы, невысокие, чёрные, как обожжённые кирпичи. Туареги называют их Тибести, но это дальше к югу. А здесь... — Он ткнул пальцем в красный кружок. — Здесь только песок. И то, что арабы называют «ард-эс-самум», земля горячего ветра. Ни один караван туда не идёт.
— Значит, нужен проводник, который пойдёт, — сказала Блэквуд.
— Или сумасшедший. — Барклай усмехнулся без веселья. — Но у меня есть на примете один.
Все замолчали. Он помедлил, наслаждаясь паузой.
— Идрис бен Салем. Каравановод из Триполи. Шестьдесят лет, ходил в Судан двадцать семь раз, дважды терял караван, один раз выжил, когда остальные умерли. Говорят, он видит воду сквозь песок. Люди его уважают и боятся: он никому не лжёт и никого не прощает. Вы найдёте его в Триполи, в караван-сарае у Старых ворот. Скажите, что вас прислал Барклай. Он вам не поверит, но выслушает.
— Почему не поверит? — спросил Мерсье.
— Потому что три года назад я не дал его сыну разрешения отплыть на английском корабле. Мальчик хотел стать моряком. — Барклай вздохнул. — Идрис мне этого не простил. Но он честный человек. Он вас выслушает.
Вечером они сидели во дворе, и над белыми стенами медленно темнело южное небо. Звёзды здесь были другими: крупнее, ближе, с тем особенным мерцанием, которое бывает над горячим воздухом. Финч вышел с квадрантом и сверялся с атласом, Инес сидела рядом, диктуя цифры. Амара, привыкшая к небу над океаном, вглядывалась в созвездия, которых Мерсье не мог назвать, и тихо напевала.
Блэквуд подсела к Мерсье.
— Вы что-то мрачны, — сказала она.
— Я считаю.
— Что?
— Дни. До лета. Станция откроется, если Эдвард был прав, в день солнцестояния, когда солнце стоит в зените над тропиком. Мы должны быть там двадцать первого июня. До этого семь месяцев. Две тысячи миль по морю и пустыне. И ни одного человека, который бывал там.
— Мы дойдём.
— Я не сомневаюсь. Меня тревожит другое. — Он понизил голос. — Барклай упомянул француза.
— Какого?
— Вы не слышали? Он сказал это Торну, когда вы ушли за водой. Месяц назад в Тунисе был человек из Парижа. Расспрашивал о караванах, о проводниках, об Идрисе бен Салеме. Назвался учёным, фамилия... Барклай не запомнил. Но описал: гладкий, ухоженный, вежливый, с тёмными внимательными глазами и привычкой слегка поднимать бровь.
Блэквуд замерла.
— Кремье.
— Я не уверен.
— Я уверена. — Она коротко выдохнула. — Он знает про Ливию. Откуда? Мы нигде не публиковали координат.
— Он умеет считать, Элеонор. Он сам учил меня проекциям. Если он получил копии моих таблиц до того, как они были опубликованы, а он мог, то мог дойти и до дуги, и до пятой точки.
— Но тогда он идёт впереди нас.
— На месяц. Может, на два.
Блэквуд ничего не ответила. Она долго смотрела на тёмный двор, на тусклый свет масляной лампы, на сидящих у фонтана людей, и Мерсье видел, как в ней перебираются и складываются новые расчёты.