Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 46)

За волноломом море снова успокоилось, а на нашем причале с магазином мы увидели капитана с двумя копами у самого края. За ними собрались зеваки. Джордж шел на них полным ходом, гудя мотором, и капитан стал махать руками и орать, а копы и зеваки забрались на лестницу. Казалось, мы вот-вот разворотим весь причал, но Джордж крутанул штурвал, дал задний ход и так мягко подвел ревущий баркас к шинам, словно уложил в кроватку. Мы уже пришвартовывались, когда нас нагнала волна; она встряхнула все лодки и разбилась о причал, забрызгав всех, словно мы привели за собой море.

Капитан с конами и зеваками затопали к нам с лестницы. Врач вышел вперед и утихомирил их, сказав копам, что мы не в их юрисдикции, поскольку являемся законной экспедицией, спонсируемой государством, и если перед кем и должны отвечать, то это федеральное ведомство. А кроме того, если капитан чем-то недоволен, не мешало бы выяснить, сколько спасательных жилетов было на борту. Разве по закону не каждому Доложен жилет? На это капитану было нечего ответить, и копы записали несколько имен и ушли, бормоча себе под нос, и едва они скрылись из виду, Макмёрфи с капитаном стали препираться и пихать друг друга. Макмёрфи был так пьян, что все еще покачивался, как на палубе, и успел дважды поскользнуться и свалиться в воду, прежде чем встал в стойку, кое-как залепил капитану оплеуху, и они помирились. Все вздохнули с облегчением, и капитан с Макмёрфи пошли в магазин за пивом, а мы стали вытаскивать улов на причал. Зеваки стояли на возвышении и смотрели на нас, куря самодельные трубки. Мы ждали, что они опять что-нибудь скажут о девушке (нам этого прямо хотелось), но в итоге один из них сказал не о девушке, а о рыбе — что это самый большой палтус, какого он только видел на орегонском побережье. И остальные закивали, что так оно и есть. Они спустились посмотреть поближе. А когда спросили Джорджа, где он так наловчился причаливать лодки, мы услышали, что он водил не только рыбацкие баркасы, но и служил капитаном торпедного катера в Тихом океане и получил Военно-морской крест.

— Шел бы на госслужбу, — сказал один из зевак.

— Больно грязно, — сказал ему Джордж.

Должно быть, они почуяли в нас перемену, которую сами мы только подозревали; мы были уже не той кучкой жалких шизиков, что молча сносили их насмешки утром. Перед девушкой они не то чтобы извинились, но упросили, какую рыбу она поймала, и были вежливыми до поноса. А когда из магазина вышли Макмёрфи с капитаном, мы все вместе выпили по пиву, прежде чем садиться по машинам.

В больницу мы вернулись поздно.

Девушка спала, привалившись к Билли, и отлеживала ему руку, а когда проснулась и поняла это, стала разминать ее. Билли сказал, что, если будет не занят в выходные, пригласит ее на свидание, а она сказала, что сможет приехать к нему через две недели, если он скажет ей точное время, и Билли взглянул на Макмёрфи. Тот обнял их обоих за плечи и сказал:

— Давайте в два часа, чтоб наверняка.

— В субботу днем? — спросила девушка.

Он подмигнул Билли и придвинул к себе голову девушки.

— Нет. В субботу ночью. Проскользни и постучи в то же окно, куда сегодня подошла. Я подговорю ночного санитара, и мы впустим тебя.

Она захихикала и кивнула.

— Чертяка ты, Макмёрфи, — сказала она.

Несколько острых в отделении еще не легли и толпились перед уборной — им не терпелось узнать, утонули мы или нет. Они смотрели, как мы маршируем по коридору, забрызганные кровью, загорелые, пропахшие пивом и рыбой, и несем нашего лосося как военный трофей. Врач спросил их, не желают ли они выйти, взглянуть на его палтуса на заднем сиденье машины, и мы все высыпали наружу, кроме Макмёрфи. Он сказал, что, похоже, прилично умотался и пойдет на боковую. Когда он ушел, один из острых, не ездивший с нами, спросил, почему это Макмёрфи выглядит таким уставшим, а мы все разрумянились и полны сил. Хардинг на это сказал, что Макмёрфи просто мало был на солнце и потерял загар.

— Ты же помнишь, каким он пришел к нам: пышущим здоровьем от суровой жизни на природе, на работной ферме, краснощеким и здоровым как конь. Мы просто наблюдаем увядание его чудесного психопатического загара. Вот и все. Сегодня он, к слову сказать, провел несколько изнурительных часов в темноте каюты, пока мы на свежем воздухе впитывали витамин Д. Это, конечно, могло изнурить его до некоторой степени, эти труды в каюте. Но знаете что, друзья? Лично я, пожалуй, мог бы отказаться от заметной части витамина Д ради такого изнурения. Особенно под начальством малышки Кэнди. Или я не прав?

Я ничего не сказал, но подумал, что он, возможно, не так уж и неправ. Я еще раньше заметил усталость Макмёрфи, по дороге домой, после того как он настоял, чтобы мы проехали мимо того места, где он жил когда-то. Мы как раз допили последнее пиво, выбросили банку из окна под знаком остановки и развалились на сиденьях, чтобы прочувствовать все это, бултыхаясь в такой сладкой полудреме, находящей на тебя, когда ты весь день от души трудился над чем-то — опаленный солнцем, опьяненный пивом, хочешь спать, но держишься, лишь бы продлить это чувство. Я смутно отметил, что понемногу начинаю видеть что-то хорошее в жизни. Это Макмёрфи учил меня. Я чувствовал себя почти как в детстве, когда все было хорошо, а земля пела мне детские песни.

Мы свернули с прибрежной дороги, чтобы проехать через один городок, в котором Макмёрфи прожил дольше, чем где-либо еще. Вниз по склону Каскейд-хилл, чуть было не заблудились и вдруг… въехали в городок, площадью с два больничных участка. Мы остановились на обочине, в зарослях бурьяна, и ветер взметнул песок, заслонив солнце. Макмёрфи указал на дом напротив.

— Вот. Этот дом. Такой вид, словно вырос вместе с сорняками — убогая обитель моей беспутной юности.

Вдоль тусклой в шесть вечера улицы тянулись голые деревья за круглыми оградами, похожие на молнии, вонзившиеся в тротуар, так что бетон растрескался. За железным частоколом в глубине заросшего двора стоял большой каркасный дом с крыльцом, защищаясь от ветра рахитичным плечом, чтобы его не унесло на пару кварталов, как картонную коробку. Ветер принес капли дождя, и я увидел, как дом зажмурился, звякнув висячими замками на двери.

А на крыльце болталась такая японская штучка, из стекляшек на веревочках — чуть подует ветер, они звенят, — осталось всего четыре. Они раскачивались и звенели, роняя мелкие осколки на дощатый пол.

Макмёрфи завел мотор.

— Был здесь как-то раз — черт знает сколько лет назад, в том году, когда мы все вернулись с этой корейской заварушки. Заехал в гости. Мои старик со старухой были еще живы. Хорошее было время.

Он отпустил сцепление и стал набирать ход, но вдруг остановился.

— Бог ты мой, — сказал он, — гляньте туда — видите платье? — Он указал назад. — На ветке того дерева. Тряпку, желто-черную.

Я увидел высоко в ветвях что-то вроде флага, полоскавшегося над сараем.

— Девчонка, что впервые затащила меня в кровать, носила точно такое же платье. Мне было лет десять, а ей и того меньше, и перепих тогда казался мне таким большим делом, что я спросил ее, не думает она, не считает, что нам нужно как-то объявить об этом? Ну, что ли, сказать своим предкам: «Мам, мы с Джуди сегодня помолвились». И я не шутил, таким был дурнем. Думал, если ты это сделал, старик, то по закону женат, вот так сразу, неважно, хочешь ты этого или нет, и уже не отвертишься. Но эта шлюшка — лет восемь-девять от силы — нагнулась, подняла с пола платье и сказала, что оно мое, сказала: «Можешь повесить где-нибудь, я пойду домой в панталонах, вот и объявишь — они поймут». Господи, девять лет, — тут он ущипнул Кэнди за нос, — а знала побольше многих профи.

Кэнди укусила его за руку, смеясь, и он оглядел это место.

— Ну, в общем, когда она ушла домой в трусах, я дождался темноты, чтобы выбросить это чертово платье подальше. Но чуете ветер? Подхватил его, как воздушного змея, и унес куда-то за дом, а следующим утром, боже правый, оно висело на том дереве, чтобы весь городок был в курсе, так я тогда решил.

Он взял в рот руку с таким несчастным видом, что Кэнди снова засмеялась и поцеловала ее.

— В общем, флаг мой был поднят, и с того самого дня я, похоже, верен своему имени^[43] — неистовый любовник, — и бог тому свидетель: во всем виновата та самая девятилетка из моего детства.

Дом проплыл мимо. Макмёрфи зевнул и подмигнул.

— Научила меня любить, сладенькая жопка.

Пока он это говорил, нас обошла другая машина, осветив задними огнями, и в ветровом стекле отразилось лицо Макмёрфи с таким выражением, какое он позволил себе только из-за темноты: ужасно усталое, напряженное и загнанное, словно он мог не успеть чего-то важного…

А между тем его спокойный, добродушный голос повествовал о его жизни, как бы предлагая нам все это — бесшабашное прошлое, полное лихой удали, закадычных дружков, любящих женщин и пьяных драк по любому поводу, — чтобы мы могли вмечтать себя туда.

Часть четвертая

26

На другой день после рыбалки Старшая Сестра провела очередной маневр. Сама эта идея пришла ей на ум, когда она спросила Макмёрфи, сколько денег он положил в карман за счет рыбалки и прочих своих авантюр. За ночь она все обдумала и рассмотрела со всех сторон, чтобы знать наверняка, что не проиграет, а весь следующий день делала намеки, порождая сплетни, чтобы ребята были морально готовы к тому моменту, как она скажет что-то конкретное.