Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 45)

— Энти молодцы, бакланы, они за корюшкой идут, — пояснил нам Джордж, отвлекаясь от штурвала. — Мелкая белая рыбешка, с палец длиной. Сухая горит что твоя свечка. Пищевая рыба, кормовая. А где большой косяк корюшки, там, как пить дать, кормится кижуч.

Джордж прошел мимо бревна в самую гущу птиц, и вдруг плавные гладкие волны забурлили от ныряющих птиц и мельтешащих рыбешек, и я увидел, как сквозь них скользнули серебристыми торпедами лососи. Одна такая торпеда крутанулась и устремилась туда, где в тридцати ярдах бултыхалась моя селедка. У меня екнуло сердце, я собрался с духом и обеими руками ощутил рывок, словно удочку ударили бейсбольной битой, и леска пальнула с катушки из-под моего большого пальца, красная как кровь.

— «Звездочку» жми! — закричал мне Джордж.

Но мои знания о «звездочках» равнялись нулю, поэтому я просто сильней прижал леску пальцем и держал, пока она снова не стала желтой, замедлилась и замерла. Я огляделся и увидел, что три другие удочки тоже ходят ходуном, а все ребята, загоравшие на крыше кабины, несутся к нам, всеми силами осложняя нам задачу.

— Стоймя! — кричал Джордж! — Держи конец стоймя!

— Макмёрфи! Вылазь сюда и посмотри!

— Благослови тебя господь, Фред, ты поймал мою рыбу!

— Макмёрфи, нам нужна помощь!

Я услышал смех Макмёрфи и увидел его краем глаза, стоящего на пороге каюты, — он и пальцем шевельнуть не думал, а я был слишком занят рыбой, чтобы позвать его. Все ему кричали что-то сделать, но он не двигался с места. Даже врач с глубоководной удочкой просил Макмёрфи подсобить. А тот только смеялся. Наконец Хардинг понял, что Макмёрфи ничего не будет делать, так что взял багор и забросил мою рыбу на палубу таким чистым, красивым движением, словно всю жизнь это умел. Я подумал, до чего она здоровая — как моя нога, как заборный столб! Таких рыбин на водопадах у нас никто не видывал. Мечется по всей палубе, словно свихнувшаяся радуга! Размазывая кровь и разбрасывая чешую, словно мелкие монетки. И я боюсь, что она сейчас перепрыгнет за борт. А Макмёрфи и не думает помогать. Скэнлон хватает рыбу и борется с ней, чтобы не уплыла. Из каюты выбегает девушка и вопит, что сейчас, блин, ее очередь, хватает мою удочку, и пока я пытаюсь нацепить для нее селедку, три раза всаживает мне в руку крючок.

— Вождь, провалиться мне, если есть другой такой копуxa! Ой, у тебя кровь из пальца. Это чудище укусило тебя? Кто-нибудь, замотайте Вождю палец — ну же!

— Сейчас опять на них пойдем, — вопит Джордж.

И я забрасываю леску за корму и вижу, как селедка сверкает, исчезая в сине-серой массе лососей, и леска со свистом разматывается, уходя под воду. Девушка хватает удочку двумя руками и стискивает зубы.

— Ой, не смей, чтоб тебя! Ой, не!..

Она зажала удочку между ног и обхватила обеими руками под катушкой, а катушка крутится и хлещет ей ручкой по телу:

— Ой, не смей!

На ней все еще куртка Билли, но катушка распахнула ее, и все видят, что под курткой у нее ничего, — и пялятся на нее, управляясь со своими удочками и уворачиваясь от моей рыбы, мечущейся по всей Палубе, а ручка катушки так лихо треплет девушке грудь, что сосок у нее покраснел и распух!

Билли Подскакивает ей на помощь. Все, что он может придумать, это обхватить ее сзади и вцепиться в удочку, еще крепче зажав ее между грудями, и катушка останавливается, стиснутая упругой плотью. Девушка напряглась что есть мочи, а груди у нее до того затвердели, что кажется, даже если они с Билли отпустят руки, удочка все равно никуда не денется.

Все захвачены этой кутерьмой, хотя она длится секунду-другую, — ребята галдят, толкаются и ругаются, вцепившись в удочки и глазея на девушку; под ногами Скэнлон отчаянно борется с моей рыбой; все лески спутались и бегут не пойми куда, и на одной из них, в десяти футах за кормой, сверкает пенсне врача, и рыбы прыгают на него из воды; а девушка глядит на голую грудь (одна белая, другая жгуче-красная) и матерится на чем свет стоит, — в итоге Джордж отвлекается от штурвала, мы врезаемся в бревно, и мотор глохнет.

А Макмёрфи знай себе смеется. Запрокинул голову выше крыши и смеется на все море: над девушкой, над ребятами, над Джорджем, надо мной, сосущим палец, над капитаном, оставшимся на пирсе, над мотоциклистом и заправщиками, над пятью тысячами домиков и над Старшей Сестрой — над всем этим. Потому что знает, что надо смеяться над тем, что тебя тревожит, чтобы быть в тонусе, чтобы мир не свел тебя с ума. Он знает, что такое боль, — видит, что палец у меня в крови, что у девушки растерта грудь, а врач остался без пенсне, но боль для него не помеха смеху, как и смех не помеха боли.

Я вижу, как Хардинг повалился рядом с Макмёрфи и тоже смеется. И Скэнлон, лежащий на палубе. Над собой и над всеми. И девушка, сокрушенно глядящая то на белую грудь, то на красную, тоже начинает смеяться. И Сифелт, и врач, и остальные.

Начавшись незаметно, смех заполнил нас до краев, раздувая все больше и больше. Я смотрел на всех, один из всех, и смеялся с ними, но как бы и не с ними. Я был уже не здесь — взмыл над водой и скользил по ветру с черными птицами, высоко над собой, и смотрел вниз, на себя и остальных, на баркас, качавшийся среди этих ныряющих птиц, на Макмёрфи в окружении дюжины человек, и видел, как их — наш — смех разносился над водой кругами, все шире и шире, дальше и дальше, пока не стал накатывать на пляжи по всему побережью, на пляжи всех побережий, волной за волной, за волной.

Все на борту, кроме Джорджа, уже успели выловить но рыбе, и только врач с глубоководной удочкой, зацепив кого-то у самого дна, никак не мог вытянуть добычу: едва в воде показывалась белая рыбина, как тут же уходила на глубину, несмотря на все усилия врача. Едва он вытягивал ее на свет, налегая на катушку и покряхтывая, как она снова уходила на дно; от помощи врач упорно отказывался.

Джордж не стал снова запускать мотор, а спустился к нам и показал, как чистить рыбу через борт и как вырывать жабры, чтобы вкус мяса не портился. А Макмёрфи привязал по куску к обоим концам четырехфутовой бечевки и подбросил в воздух, соединив пару птиц в плотоядном танце, «пока смерть не разлучит их».

Вся корма и большинство людей были заляпаны кровью и чешуей. Некоторые сняли рубашки и полоскали их, свесившись за борт. Так мы и дурачились весь день — удили потихоньку, распивали второй ящик пива и кормили птиц, — пока баркас лениво качался на волнах, а врач боролся со своим глубоководным чудищем. Налетел ветер и распахал море зелено-серебристыми бороздами, словно поле из стекла и хрома, и баркас закачался пуще прежнего. Джордж сказал врачу, что ему пора вылавливать рыбу или резать леску, потому что с таким небом шутки плохи. Врач ничего не ответил. Только сильнее потянул удочку, наклонился и подкрутил катушку и снова потянул.

Билли с девушкой перебрались на нос и говорили о чем-то, глядя на воду. И вдруг Билли завопил, что видит что-то, и мы ломанулись туда и увидели очертания рыбы футах в десяти-пятнадцати под водой. Мы с интересом смотрели, как она поднимается, сперва почти невидимая, затем белая, словно туман под водой, обретающий плотность, оживающий…

— Господи Иисусе, — воскликнул Скэнлон, — это рыба дока!

Врач удил с другого борта, но мы видели, что леска тянется в сторону рыбы.

— Мы ни за что ее не вытащим, — сказал Сифелт. — А ветер крепчает.

— Это палтус, — сказал Джордж. — Они иногда весят две-три сотни^[42]. Их лебедкой надо подымать.

— Придется резать леску, док, — сказал Сифелт и положил руки врачу на плечи.

Врач ничего не сказал; костюм на спине у него пропотел, а глаза без пенсне покраснели. Он все тянул и тянул, пока рыба не показалась с его стороны. Мы смотрели, как она ходит у поверхности несколько минут, а потом приготовили веревку и багор.

Но даже с багром в спине рыба еще час упиралась, пока мы не втащили ее на корму. Пришлось зацепить ее тремя другими удочками, а Макмёрфи свесился за борт и схватил ее рукой за жабры, и наконец она бухнулась на палубу, прозрачно-белая и плоская, и врач вместе с ней.

— Это было что-то, сказал врач из-под рыбы, не в силах спихнуть ее с себя. — Это было… что-то с чем-то.

Весь путь до берега штормило, баркас скрипел, а Макмёрфи травил байки про кораблекрушения и акул. Чем ближе мы подходили к берегу, тем выше поднимались волны, и ветер срывал с гребней пену и швырял в чаек. На подходе к волнолому волны поднимались выше головы, и Джордж убедил всех надеть спасательные жилеты. Я заметил, что все спортивные катера уже стоят на приколе.

Нам не хватило трех жилетов, и все стали спорить, кому быть храбрецами, согласными преодолеть отмель без них. Ими оказались Билли Биббит, Хардинг и Джордж, который так или иначе не стал бы надевать жилет, недостаточно чистый для него. Никто не ожидал такой отваги от Билли, но он, не мешкая, снял с себя жилет и помог надеть девушке, однако по-настоящему всех удивил Макмёрфи, не проявивший героизма; пока все спорили, он стоял, привалившись к кабине из-за качки, и молча смотрел на ребят. Смотрел и усмехался.

Мы достигли отмели и вошли в водяное ущелье; нос баркаса вздымался над шипящим гребнем одной волны, а сзади над нами нависала другая, бросая тень на корму, и все цеплялись за поручни, глядя то на водяную гору, гнавшуюся за нами, то на черные валуны волнолома в сорока футах слева, то на Джорджа за штурвалом. Джордж стоял как мачта. Он крутил головой взад-вперед и поочередно то врубал, то сбрасывал газ, удерживая баркас на подъеме набегавшей волны. Он заранее нам сказал, что если мы перевалим через гребень передней волны, то потеряем управление, так как винт и руль выйдут из воды, а если отстанем, нас нагонит задняя волна, обрушив на корму десять тонн воды. Голова Джорджа крутилась, как на шарнире, но никто не шутил на этот счет.