Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 48)

Хардинг сунул пальцы в карман за сигаретами; не найдя ни одной, стрельнул у Фредриксона, закурил, картинно чиркнув спичкой, и продолжил.

— Признаю, поначалу его поведение смутило меня. Когда он разбил окно — ух, я подумал, такой человек, очевидно, не спешит выписываться, за друзей горой и всякое такое, пока не понял, что Макмёрфи сделал это потому, что не хотел упустить что-то хорошее. Он здесь время не теряет. Не поддавайтесь на его неотесанный вид; он очень проворный делец, совершенно здравомыслящий. Смотрите в оба; он ничего не сделает без умысла.

Но Билли не собирался легко сдаваться.

— Ага. А чего ради он учит меня танц-цевать?

Он сжимал кулаки на подлокотниках, и я увидел, что у него почти зажили ожоги на руках, а вместо них химическим карандашом нарисованы татуировки.

— Что на это скажешь, Хардинг? Какая ему выг-выг-выгода от того, что он учит меня танцевать?

— Не расстраивайся, Уильям, — сказал Хардинг. — Но наберись терпения. Давай просто посидим, подождем и посмотрим, как он это повернет.

Похоже было, только мы вдвоем с Билли по-прежнему не теряли веры в Макмёрфи. Но в тот же вечер Билли признал правоту Хардинга, когда Макмёрфи пришел после очередного телефонного звонка и сказал Билли, что свидание с Кэнди — дело решенное, и добавил, записывая адрес для него, что было бы неплохо подкинуть ей капустки на дорожку.

— Капустки? Ден-денег? И ск-ск-сколько?

Он покосился на Хардинга, ухмылявшегося ему.

— Ну, сам понимаешь, старик, — баксов десять ей и десять…

— Двадцать баксов! Автобус досюда столько не ст-ст-стоит.

Макмёрфи взглянул на него из-под козырька и расплылся в улыбке, почесав горло и вывалив язык.

— Дружок, у меня все пересохло, прямо беда. А до субботы еще целая неделя. Ты ж не осерчаешь, если она мне привезет горло промочить, а, Билли, дружок?

И взглянул на Билли с таким простодушным видом, что тот рассмеялся и покачал головой не осерчаю, после чего они отошли в угол, и Билли стал взволнованно обсуждать с ним планы на субботу, чувствуя себя, наверно, как мальчишка перед сутенером.

У меня были свои мысли — я считал Макмёрфи великаном, сошедшим с небес, чтобы спасти нас от Комбината, опутавшего землю медной проволокой и метамфетаминами, и что он слишком велик для такой презренной материи, как деньги, — но и я начал склоняться к общему мнению. А дело было вот в чем: перед началом очередной групповой терапии, таская столы в душевую, он увидел меня возле тумбы с пультом.

— Ей-богу, Вождь, — сказал он, — сдается мне, ты вымахал на десять дюймов после той рыбалки. И, боже правый, ты только посмотри на свои ступни — это же платформы!

Я опустил взгляд и увидел, что мои ступни стали больше, чем когда-либо, словно Макмёрфи одними своими словами раздул их вдвое.

— А что за рука! Сразу видно: это рука индейца, знавшего толк в футболе. Знаешь, что я думаю? Я думаю, тебе пора взять и взвесить эту тумбу, просто чтобы понять, как твои успехи.

— Нет, — сказал я, покачав головой.

Но он сказал, что мы заключили соглашение, и я должен попытаться, чтобы понять, как работает его программа роста. Я никак не мог выкрутиться и подошел к тумбе, собираясь показать, что мне это не по силам. Я нагнулся и взялся за рычаги.

— Молодец, Вождь. А теперь просто распрямляйся. Подбери под себя ноги, вот… так, так. Полегче… просто распрямляйся. Ё-о-ксель! Давай ставь на место.

Я думал, он во мне разочаруется, но вижу, ухмыляется и показывает, что я опустил тумбу на постамент, сдвинув на полфута.

— Лучше поставь ее на место, дружок, чтобы никто не узнал. Пока еще рано им знать.

А затем, после групповой терапии, прохаживаясь возле игравших в пинакл, он завел разговор о силе — в том числе силе воли — и о тумбе в душевой. Я подумал, сейчас он им скажет, как помог мне снова стать большим; это доказало бы, что деньги его интересуют в последнюю очередь.

Но обо мне он не сказал ни слова. Он говорил, пока Хардинг не спросил его, не готов ли он снова попытаться поднять тумбу, и он сказал, что не готов, но это не значит, что такое невозможно в принципе. Скэнлон сказал, может, и возможно, если краном, но никакой человек не поднимет ее своими руками, а Макмёрфи закивал, приговаривая, может, и так, может, и так, но всегда есть вероятность. Я смотрел, как он водит их за нос, подбивая прямо сказать ему: «Нет, ей-богу, человеку это не по силам», — и в итоге они сами предложили ему пари.

Я смотрел, с какой неохотой он дал себя уговорить. Он все больше разжигал в них азарт и заманивал все дальше, пока не добился от всех до последнего железной ставки пять к одному; кое-кто поставил по двадцатке. Но он ни слова не сказал о том, что уже видел, как я поднимаю тумбу.

Всю ночь я надеялся, что он не станет доводить дело до конца. А на другой день сестра сказала на групповой терапии, что всем, кто ездил на рыбалку, нужно будет принять специальный душ из-за подозрения на паразитов, и я стал надеяться, что она как-нибудь ему помешает, велит нам идти в душ немедленно или еще что-нибудь — что угодно, лишь бы не пришлось поднимать тумбу.

Но сразу после терапии Макмёрфи повел нас всех в душевую, пока ее не заперли черные, и мне пришлось взять тумбу за рычаги и поднять. Я этого не хотел, но ничего не мог поделать. Я чувствовал, что помогаю ему обдурить их на деньги. Они все расплатились с ним с самым добрым видом, но я понимал, каково им было, словно у них выбили почву из-под ног. Едва опустив тумбу на место, я выбежал из душевой, не взглянув на Макмёрфи, и направился в уборную. Не хотелось никого видеть. Я заметил себя в зеркале. Он сделал как сказал: руки у меня стали большими, как раньше, как в школе, как в поселке, и грудь с плечами сделались широкими и твердыми. Я смотрел на себя в зеркало, когда он вошел. Он протянул мне бумажку в пять долларов.

— На-ка, Вождь, на жвачку.

Я покачал головой и пошел из уборной. Он схватил меня за руку.

— Вождь, это просто знак моего признания. Если считаешь, что достоин большей доли…

— Нет! Оставь себе деньги, я их не возьму.

Он шагнул в сторону и, зацепив карманы большими пальцами, покосился на меня.

— Окей, — сказал он, смерив меня взглядом. — В чем дело? С чего это все здесь воротят от меня нос?

Я не ответил.

— Разве я не сделал как сказал? Не вернул тебе человечьих размеров? Чем это я вдруг стал вам плох? Вы, птахи, так себя ведете, будто я родину предал.

— Ты вечно… выигрываешь!

— Выигрываю! В чем ты меня обвиняешь, дылда хренов? Все, что я делаю, это выполняю уговор. Что такого чудовищного…

— Мы думали, это не ради выигрыша…

Я почувствовал, как у меня задрожал подбородок, словно сейчас заплачу, но я не заплакал. Просто стоял перед ним с дрожавшим подбородком. Макмёрфи открыл рот, собираясь что-то сказать, но не сказал. Только вынул пальцы из карманов, поднял руку и потер переносицу, как те, кто носит слишком узкие очки, и закрыл глаза.

— Выигрыш, силы небесные, — сказал он с закрытыми глазами. — Тоже мне, выигрыш.

Вот почему я считаю, что виноват больше других в том, что случилось чуть позже, когда нас дезинфицировали. Я сделал то, что сделал, чтобы как-то оправдаться перед всеми, не думая об осторожности или о том, что со мной будет, и в кои-то веки не беспокоясь ни о чем, кроме текущего момента, требовавшего что-то взять и сделать.

Только мы вышли из уборной, как показались трое черных и стали собирать нас для дезинфекции в душевой. Мелкий черный засеменил вдоль плинтуса, отковыривая ребят от стены, точно ломом, своей кривой, холодной рукой, и сказал, что Старшая Сестра велела провести с нами профилактическую дезинфекцию. Принимая во внимание, с кем мы были на рыбалке, нужно позаботиться, чтобы мы не заразили всю больницу.

Когда мы выстроились голыми на кафельном полу, вошел черный с черным тюбиком, брызгавшим вонючей белой мазью, густой и липкой, как яйцо. Сперва на волосы, а затем повернись, нагнись и раздвинь булки!

Ребята жаловались и перешучивались, стараясь не смотреть друг на друга и на эти угольные маски с тюбиками, точно лица из кошмаров, наводившие на них мягкие, гибкие стволы. Ребята огрызались на своих мучителей:

— Эй, Вашингтон, чем вы, парни, развлекаетесь в остальное время?

— Эй, Уильямс, видно, что я ел на завтрак?

Все смеялись. Чёрные стискивали челюсти и молчали; раньше все было по-другому, пока не появился этот чертов рыжий.

Когда Фредриксон раздвинул булки, прозвучала такая канонада, что я думал, мелкого черного сдует.

— Чу! — сказал Хардинг, приставив ладонь к уху. — Ангел небесный пропел.

Все стали покатываться со смеху и подкалывать друг друга, но, когда черный подошел к следующему в очереди, все разом притихли. Следующим был Джордж. И в тот же миг, когда смех, шутки и жалобы стихли и Фредриксон, стоявший рядом с Джорджем, выпрямился и обернулся, а большой черный собрался сказать Джорджу нагнуть голову, чтобы брызнуть вонючей мазью, — в тот миг все мы ясно поняли, что сейчас будет, и почему так должно быть, и что мы все были неправы насчет Макмёрфи.

Джордж всегда принимал душ без мыла. Он даже полотенце не брал ни у кого из рук. Санитары из вечерней смены, которые обычно водили нас в душ по вторникам и четвергам, усвоили, что лучше оставить его в покое, и ни к чему не принуждали. И так было с давних пор. Все черные это знали. Но теперь все поняли — даже Джордж, отклонившийся назад, качая головой и закрываясь разлапистыми руками, — что этот черный со сломанным носом и озлобленной душой, да к тому же с парой дружков, словно бравших его на слабо, не упустит такого случая.