Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 50)

— Повздорил внизу. Мы вот с Вождем пободались с двумя мартышками.

Гвалт машинного отделения стих, и все смотрели на нас, стоящих в дверях. Макмёрфи притягивал к себе взгляды, как ярмарочный зазывала. Но поскольку я был рядом, мне тоже перепадало внимание, и я понял, что должен оправдать его, поэтому расправил плечи и встал в полный рост. У меня заболела спина в том месте, где я ударился, когда приложил черного в душе, но я не подал виду. Ко мне приблизился лохматый черноволосый попрошайка и протянул руку словно ожидая милостыню. Я отвел взгляд от него, но куда бы ни посмотрел, он перебегал за моим взглядом, как маленький, и протягивал руку с алчным видом.

Макмёрфи рассказывал про драку, а спина у меня болела все больше. Я так долго просидел скрючившись на своем стуж в углу, что мне было трудно стоять прямо долгое время. Я обрадовался, когда к нам подошла маленькая, совсем ручная медсестра и отвела в сестринскую будку, где можно было сесть и отдохнуть.

Она спросила, достаточно ли мы смирные, чтобы снять наручники, и Макмёрфи кивнул. Он сидел, свесив голову и засунув руки между колен, и выглядел совершенно выжатым. А я-то думал, это только мне тяжело стоять.

Сестра — не больше меньшего конца кочерыжки, как выразился потом Макмёрфи, — сняла с нас наручники и дала Макмёрфи сигарету, а мне — жвачку. Сказала, что запомнила, что я жую жвачку. А я ее совсем не помнил. Макмёрфи курил, а она окунала свою ручку с розовыми пальчиками, точно свечки на детском торте, в банку с мазью и обрабатывала его ссадины, вздрагивая всякий раз, как вздрагивал он, и извиняясь. Она взяла обеими руками его руку, перевернула и стала смазывать костяшки.

— Кто это был? — спросила она, глядя на костяшки. — Вашингтон или Уоррен?

Макмёрфи поднял на нее взгляд.

— Вашингтон, — сказал он и усмехнулся. — Уорреном он занимался, Вождь.

Она выпустила его руку и повернулась ко мне. Я увидел птичьи косточки у нее в лице.

— Болит где-нибудь? — Я покачал головой. — А что с Уорреном и Уильямсом?

Макмёрфи сказал, чтобы она не удивлялась, если увидит их в гипсе. Сестра кивнула и посмотрела себе под ноги.

— Не везде, как в ее отделении, — сказала она. — Много где, но не везде. Военные медсестры насаждают военные порядки. Они сами немного того. Иногда я думаю, всех незамужних сестер нужно увольнять в тридцать пять.

— Во всяком случае, — добавил Макмёрфи, — всех незамужних военных сестер.

Он спросил, долго ли мы можем рассчитывать на ее гостеприимство.

— Боюсь, не очень долго.

— Боитесь?— спросил Макмёрфи.

— Да. Иногда мне хочется подержать людей здесь, а не отправлять назад, но она выше меня по должности. Нет, вы здесь наверно не задержитесь; то есть как сейчас.

Кровати в беспокойном все неудобные: либо слишком упругие, либо продавленные. Нам выделили две соседние кровати. Меня не стали привязывать простыней, но оставили надо мной тусклый свет. Среди ночи кто-то стал кричать:

— Индеец, я начинаю кружиться! Гляди меня, гляди меня! — Я открыл глаза и увидел прямо перед собой оскаленные желтые зубы, длинные и блестящие — это был тот самый попрошайка. — Я начинаю кружиться! Пожалуйста, гляди!

Его схватили сзади двое санитаров и выволокли из палаты, а он смеялся и кричал:

— Индеец, я начинаю кружиться!

Он талдычил это и смеялся по всему коридору, а потом снова стало тихо, и я услышал знакомый голос:

— Ну… я конкретно умываю руки.

— Чуть дружок у тебя не завелся, Вождь, — прошептал Макмёрфи и повернулся на другой бок.

Я не мог заснуть почти до утра и все время видел эти желтые зубы и алчное лицо, просившее: гляди меня! гляди меня! Даже во сне оно меня преследовало, прося о чем-то. Это желтое алчное лицо висело передо мной в темноте и хотело чего-то… просило о чем-то. Я удивлялся, как спал Макмёрфи, когда его изводили сотни таких лиц, если не тысяча.

В беспокойном пациентов поднимает будильник. Не то что внизу, где просто включают свет. Будильник надрывался, как огромная карандашная точилка, в которую засунули что-то несусветное. Мы с Макмёрфи сразу подскочили и хотели снова лечь, но репродуктор сказал, чтобы мы двое подошли на сестринский пост. Я встал с кровати, но спина затекла за ночь и почти не гнулась; судя по тому, как скривился Макмёрфи, у него тоже все затекло.

— Что у них теперь для нас по плацу, Вождь? — спросил он. — Колодки? Дыба? Надеюсь, без особых выкрутасов, а то, старик, я совсем никакой!

Я сказал ему, что выкрутасов быть не должно, но и только, потому что сам не был уверен, пока мы не пришли в сестринскую будку, и сестра, уже другая, нам сказала:

— Мистер Макмёрфи и мистер Бромден? — и протянула по бумажному стаканчику.

В моем лежали три красные таблетки. Они кого угодно вырубят, без вариантов.

— Погодьте, — говорит Макмёрфи. — Это такие таблетки для отключки, да?

Сестра кивает и оглядывается; там стоят и ждут два типа со щипцами для льда, в полуприседе, локоть к локтю.

Макмёрфи отдает стаканчик сестре со словами:

— Нет, сэр, мэм, обойдусь без повязки на глаза. Впрочем, не откажусь от сигареты.

Я тоже отдаю стаканчик, и сестра говорит, что должна позвонить, и, закрыв перед нами стеклянную дверь, берет трубку и набирает кому-то,

— Извини, Вождь, — говорит Макмёрфи, — если втянул тебя во что-то.

А я еле слышу его из-за телефонных помех, пробивающихся через стены. И чувствую, как мечутся перепуганные мысли у меня в голове.

Мы сидим в дневной палате, окруженные этими лицами, и вдруг заходит сама Старшая Сестра в сопровождении двух больших черных, чуть позади. Я пытаюсь съежиться на стуле, чтобы не заметила, но уже поздно. Слишком много человек смотрят на меня; липкие взгляды приклеили меня к месту.

— Доброе утро, — говорит она, приладив свою обычную улыбку.

Макмёрфи говорит «доброе утро», а я молчу, хотя она и мне это сказала, причем громко. Я смотрю на черных: у одного пластырь на носу и рука на перевязи, серые пальцы безвольно висят, точно мертвый паук, а другой так двигается, словно у него ребра в гипсе. Оба чуть усмехаются. Наверно, могли бы остаться дома по здоровью, но ни за что не пропустят такое. Я усмехаюсь им в ответ, для ясности.

Старшая Сестра говорит с Макмёрфи мягким терпеливым голосом о его безответственном поведении, детской выходке: разбуянились, как маленький, — вам не совестно? Он отвечает «вроде нет» и говорит ей продолжать.

Она рассказывает ему, как пациенты у нас в отделении на внеочередном собрании вчера днем согласились с персоналом, что ему может пойти на пользу шоковая терапия, если он не признает своих ошибок. Все, что ему нужно, это признать, что он был неправ, проявить, продемонстрировать здравый смысл, и тогда он избежит такой меры на этот раз. Круг лиц смотрит и ждет. Сестра говорит, решать ему.

— Да ну? — говорит он. — Мне нужно подписать какую-то бумагу?

— Ну что вы, но, если считаете нео…

— А вы бы добавили кое-чего, чтоб уж разом все решить, — что-нибудь вроде того, что я участвую в заговоре но свержению правительства и считаю, что нет жизни слаще по эту сторону Гавайев, черт возьми, чем у вас в отделении, — ну, знаете, подобную лажу.

— Не думаю, что в этом есть…

— И тогда, когда я это подпишу, вы мне принесете плед и сигареты «Красный крест». Ёксель, да красные китайцы могли бы поучиться у вас, леди.

— Рэндл, мы пытаемся вам помочь.

Но он встает, чешет живот и идет мимо нее и черных, отступающих на шаг, к карточным столам.

— Окей, так-так-так, где же у вас стол для покера, ребята?..

Сестра смотрит ему вслед, затем идет в сестринскую будку и звонит по телефону.

Трое санитаров — двое цветных и один белый кудрявый блондин — ведут нас в первый корпус. Макмёрфи по дороге говорит с белым санитаром, словно ему все по барабану.

Трава плотно покрыта инеем, и два цветных санитара, идущие впереди, выдыхают пар, как паровозы. Солнце раздвигает облака и подсвечивает иней, отчего по земле рассыпаются искры. Воробьи нахохлились на морозе, ищут в искрах семена. Мы срезаем путь через хрусткую траву, через норы сусликов, где я видел того пса. Холодные искры. Норы замерзли, не разглядеть.

Я чувствую этот мороз у себя в животе.

Мы подходим к той двери, гудящей, как потревоженный улей. Перед нами еще двое, умотанные под красными таблетками; один ревет, как маленький:

— Это мой крест, спасибо, боже, это все, что у меня есть, спасибо, боже…

Другой говорит:

— Кишка не тонка, кишка не тонка.

Это спасатель из бассейна. Он тоже чуть не плачет.

Я не заплачу и не закричу. Только не перед Макмёрфи.

Техник просит нас снять обувь, и Макмёрфи спрашивает, может, заодно сделать разрез на штанах и побриться налысо. Техник говорит, размечтался.

Металлическая дверь смотрит на нас глазами-заклепками.

Дверь открывается, всасывая первого. Спасатель упирается. Тогда из черной панели в комнате выходит дымный неоновый луч, падает ему на лоб со следами шипов и втягивает, как пса на поводке. Пока дверь не закрылась, луч успевает крутануть его три раза, и лицо его комкает страх.

— И раз, — гундит он. — И два! И три!

Я слышу, как ему пристегивают голову, словно люк задраивают, и шестеренки щелкают и застревают.