Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 40)

— Да уж, надо думать.

— Вот поэтому не надо было тебе разбивать это окно. Они теперь поняли, что ты большой. Теперь им надо тебя сломить.

— Объездить, что ли, как мустанга?

— Нет. Нет, слушай. Они ломают по-другому; они тебя так обработают, что не отбрыкнешься! Они вживляют в тебя свои штуки! Монтируют всякое. Только смекнут, каким большим ты станешь, сразу принимаются за дело и вживляют в тебя свои мерзкие штучки, пока ты еще маленький, а дальше — больше, пока совсем не переделают!

— Полегче, браток; т-с-с-с.

— А если с ними борешься, тебя сажают под замок, чтобы прекратил…

— Тише, тише, Вождь. Просто остынь немного. Тебя слышно.

Он прилег и затих. Я заметит, как нагрелась моя кровать. И услышал скрип резиновых подошв — это черный заглянул с фонариком, проверить, что за шум. Мы лежали тихо, пока он не ушел.

— Под конец он просто пил, — прошептал я; видимо, не мог остановиться, пока не выскажу все, что думал об этом. — А последний раз я его видел в кедровнике; он уже ослеп от пьянства, и когда прикладывался к бутылке, это не он пил из нее, а она — из него, пока совсем не скукожился и стал таким сморщенным и желтым, что собаки не узнавали, и нам пришлось вывозить его из кедровника на пикапе и везти в Портленд, умирать. Я не говорю, что его убили. Они его не убивали. По-другому прикончили.

Я почувствовал себя ужасно сонным. Не хотелось больше говорить. Попробовал вспомнить, что говорил, и показалось, я совсем не то хотел сказать.

— Я дичь говорил, да?

— Да уж, Вождь, — он перекатился на постели, — ты говорил дичь.

— Я не то хотел сказать. Не могу обо всем рассказать. Ерунда выходит.

— Я не сказал, что это ерунда, Вождь; я только сказал, это дичь.

После этого он так долго ничего не говорил, что я подумал, он заснул. И пожалел, что не пожелал ему доброй ночи. Он лежал, отвернувшись от меня, а рука была поверх одеяла, и я различал наколки тузов и восьмерок. Я тогда подумал, какая большая рука, у меня тоже были такие, когда я играл в футбол. Захотелось протянуть к нему руку и потрогать его наколки, убедиться, что он живой. Я подумал, он так тихо лежит, надо потрогать его, убедиться, что живой…

Вранье. Я знаю, что он живой. Я не поэтому хочу его потрогать.

Я хочу его потрогать потому, что он человек.

Это тоже вранье. Кругом полно человек. Я мог бы их потрогать.

Я хочу его потрогать, потому что я этот, пед!

Но и это вранье. Один страх прикрываю другим. Будь я педом, мне бы от него хотелось всякого такого. А я его просто потрогать хочу, потому что он — это он.

Я уже собрался потянуться к нему, но тут он ко мне повернулся под одеялом и говорит:

— Слышь, Вождь, почему бы тебе не поехать с нами завтра на эту рыбалку? — Я ничего на это не сказал. — Ну же, что скажешь? Я так думаю, будет чертовски весело. Слышал, за нами заедут эти мои тетки? Только они мне никакие не тетки, не; знакомые танцовщицы из клуба в Портленде; шлюшки, короче. Ну же, что скажешь?

Наконец я сказал ему, что я неимущий.

— Чего ты?

— Я на мели.

— А, — сказал он. — Ну да, я не подумал.

Он опять немного помолчал и потер шрам на носу. Потом его палец застыл, он поднялся на локте и посмотрел на меня.

— Вождь, — сказал он задумчиво, оглядев меня, — когда ты был большим, во весь рост, скажем, шесть и семь или восемь^[36], и весил под двести восемьдесят^[37], смог бы ты, скажем, поднять что-то размером с ту тумбу в душевой?

Я подумал про эту тумбу. Вряд ли она весила намного больше бочек с нефтью, какие я в армии поднимал. Я сказал ему, что когда-то, наверно, мог бы.

— Если снова станешь таким большим, сможешь поднять ее?

— Думаю, что смогу.

— Плевать, что ты думаешь; я хочу знать, можешь ты обещать мне, что поднимешь ее, если я тебя снова сделаю большим? Обещай мне это, и получишь не только мой особый бесплатный курс по культуризму, но еще и поездку на рыбалку в придачу, задаром! — Он облизнул губы и откинулся на подушку. — Я в накладе не останусь, спорить готов.

Он лежал и усмехался своим мыслям. Когда я спросил его, как он собирается снова сделать меня большим, он только приложил себе палец к губам.

— Старик, мы не можем допустить, чтобы другим стал известен такой секрет. Я ведь не сказал, что скажу тебе как, верно? Ёлы-палы, взять и раздуть кого-то в полный рост — таким секретом нельзя делиться с кем попало, он станет опасен в руках врага. Ты и сам большую часть времени не будешь замечать ничего такого. Но даю тебе мое твердое слово: станешь выполнять мою программу тренировки — и вот что будет.

Он свесил ноги с кровати и сел, сложив руки на коленях. Тусклый свет из сестринской будки, падавший ему через плечо, выхватывал из темноты его зубы и один глаз, сверкавший на меня. А по палате мягко раскатывался его задорный голос ярмарочного зазывалы.

— Вот каким ты станешь. Большой Вождь Бромден рассекает по бульвару — мужики, бабы, детвора, все задирают головы, глядя на него: «Ну и ну, что за великан такой — каждый шаг по десять футов и задевает телефонные провода»? Идет себе, шагает через город, только ради девственниц может задержаться, а всем прочим телкам даже нечего мечтать, разве только у вас сиськи, как спелые дыни, красивые крепкие белые ноги, чтобы могли обхватить его мощную спину, и пилотка что надо, теплая и сочная, сладкая, как мед…

И так он вещал в темноте, расписывая мое будущее: все мужики будут меня бояться, а все прекрасные девушки — вздыхать обо мне. А затем сказал, что сейчас же пойдет и запишет меня в свою рыбацкую команду. Встал, взял полотенце с тумбочки, опоясался им, надел кепку и навис надо мной.

— Ну, старик, говорю тебе, говорю, женщины будут просто рвать тебя на части.

И вдруг схватил и развязал мою простыню, снят одеяло и оставил меня без ничего.

— Глянь-ка, Вождь. Ух ты. Что я тебе говорил? Уже подрос на полфута.

И пошел, посмеиваясь, из палаты, между рядами кроватей.

25

Две шлюхи едут из Портленда, чтобы взять нас на рыбалку в открытом море! От этой мысли я с трудом долежал в постели, пока не включили свет в шесть тридцать.

Я первым вышел из палаты и пошел к доске возле сестринской будки посмотреть, неужели там и вправду есть мое имя. Сверху было написано большими печатными буквами: «ЗАПИСЫВАЙТЕСЬ НА РЫБАЛКУ В ОТКРЫТОМ МОРЕ», ниже значился Макмёрфи, а за ним — Билли Биббит. Третьим был Хардинг, четвертым — Фредриксон, и так далее, до номера десять. И там, в самом низу, после девятого, я увидел свое имя. Я действительно поеду на рыбалку с двумя шлюхами; я повторял это про себя снова и снова, с трудом веря в такое.

Передо мной вклинились трое черных и стали читать список, водя по нему серыми пальцами, а как увидели мое имя, стали скалиться на меня.

— Это кто же записал Вождя Бромдена на эту дурачью затею? Индеи писать не умеют.

— Думаешь, индеи умеют читать?

В такой ранний час их белая форма была накрахмалена до хруста, и их руки, когда они двигали ими, напоминали бумажные крылья. Я делал вид, что глухой, слыша, как они смеются надо мной, словно ничего не понимал; но когда мне сунули швабру, чтобы я делал их работу, я развернулся и пошел в спальню.

«К черту их, — сказал я себе. — Тому, кто едет на рыбалку с двумя шлюхами из Портленда, нечего заниматься всяким дерьмом».

Мне было страшновато взять вот так и уйти от них, потому что я еще никогда не шел против того, что велели мне черные. Я оглянулся и увидел, что они идут за мной со шваброй. Они бы, наверно, вошли за мной в спальню и всучили швабру, если бы не Макмёрфи; он метался вдоль кроватей и поднимал такой хай, хлеща полотенцем по воздуху над нерадивыми рыбаками, что черные, видимо, решили, не стоит сюда соваться ради того, чтобы кто-то вытер за них пятнышко в коридоре.

Макмёрфи натянул кепку пониже на рыжие вихры, изображая капитана, и казалось, что наколки ему сделали в Сингапуре. Он ходил вразвалку, словно по палубе, и свистел в кулак, как в боцманский свисток.

— Харэ дрыхнуть, салаги, харэ дрыхнуть, или протащу под килем от носа до кормы!

И застучал костяшками по тумбочке Хардинга.

— Шесть склянок, и всё ровно. Идем по курсу. Давайте на палубу. Хватит лысого гонять.

Он заметил меня в дверях, подбежал и хлопнул по спине, как по барабану.

— Смотрите на большого Вождя; вот настоящий моряк и рыбак: на ногах до зари и копает червей для наживки. Вам, лодырям паршивым, не помешает брать с него пример. На палубу! Настал наш день. Ноги в руки — и на море!

Острые ворчали и дулись на него, особенно за полотенце, а хроники просыпались, хлопая синюшными глазами от пережатого тугими простынями кровотока, и озирались, пока их тусклые водянистые взгляды не обращались на меня с тоскливым недоумением. Они лежали и смотрели, как я натягиваю теплую уличную одежду, и мне было слегка неловко перед ними. Они догадывались, что меня одного из всех хроников записали на рыбалку. Всё эти старперы, столько лет прикованные к коляскам, с катетерами, тянувшимися, точно вены, по немощным ногам, нутром чуяли, что я сейчас уйду, а они останутся. Как тут не завидовать? Пусть они утратили почти все человеческое, но понимали происходящее животным чутьем (бывает, ночью старые хроники проснутся, закинут головы и воют, и сразу ясно, кто-то из них умер), а завидовали остатками своей памяти.