Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 37)

— Несколько игроков, мисс Рэтчед, обнаружили заметное улучшение с тех пор, как была организована эта баскетбольная команда; я думаю, она доказала свою терапевтическую значимость.

Сестра уставилась на него в изумлении. Значит, и он поигрывал мускулами. Она сделала себе заметку на будущее, когда снова будет в силе, и, кивнув врачу, ушла к себе в будку, играться с кнопками и ручками на пульте. Вместо разбитого стекла, пока не привезли новое, рабочие вставили картон, и несколько дней сестра просидела у себя за столом, глядя на серый экран. Снаружи это напоминало картину в раме, повернутую к стене.

Она ничего не высказывала, когда Макмёрфи по утрам носился повсюду в черных трусах с белыми китами, играл с пациентами в монетку или обучал острых длинной контратаке от двери палаты до изолятора в другом конце коридора, скача и свистя в свисток, и мяч гремел по полу, а Макмёрфи орал, как сержант:

— Живей, старые девы, живей!

Они с сестрой общались подчеркнуто вежливо. Он спрашивал ее со всей любезностью, не одолжит ли она ему ручку, чтобы написать заявление на отпуск из больницы без сопровождающего, писал у нее на столе ее перьевой ручкой и отдавал ей с учтивым «спасибо», а сестра поднимала на него глаза и отвечала не менее учтиво, что «обсудит это с персоналом» — обсуждение занимало минуты три, — после чего говорила, что, как ей ни жаль, но в настоящее время они не видят в отпуске терапевтической пользы. Он благодарил ее, выходил из сестринской будки и свистел в никелированный свисток с такой силой, что казалось, сейчас вылетят все стекла.

— Тренируемся, девы! — вопил он. — Мяч в руки — и чтобы до пота.

Он пробыл в отделении уже месяц и мог теперь заполнить бланк на доске объявлений на отпуск с сопровождающим, решение по которому будет принято на собрании. Он взял у сестры ручку, подошел к доске объявлений и написал после слов «В СОПРОВОЖДЕНИИ»: «Одной фифы из Портленда по имени Кэнди Старр^[27]», да так лихо поставил точку, что сломал перо. Просьба об отпуске была вынесена на групповое обсуждение через несколько дней, как раз в тот день, когда рабочие поставили новое стекло в сестринскую будку, и отклонена на том основании, что мисс Старр казалась не самым подходящим сопровождающим лицом для пациента. Макмёрфи пожал плечами и сказал, что это, наверно, из-за ее походочки. Затем встал, подошел к сестринской будке с новым стеклом, в углу которого еще виднелась наклейка фирмы, и снова пробил его — как он объяснил сестре, пока с пальцев у него капала кровь, он решил, что картон-то вынули, а стекло еще не вставили.

— И когда они успели вставить это клятое стекло? Это же просто опасно!

Сестра принялась забинтовывать ему руку, а Скэнлон с Хардингом достали из мусора картон и снова вставили в раму, для верности приклеив пластырем из того же рулона, каким сестра заклеивала Макмёрфи запястье и пальцы. Макмёрфи сидел на табурете, корча страшные рожи, пока она над ним трудилась, и подмигивая у нее над головой Скэнлону с Хардингом. Лицо ее оставалось спокойным и гладким, точно эмаль, но ее напряжение проявлялось в другом. Судя по тому, как туго она затягивала пластырь, терпение ее было на исходе.

Нас отвели в спортзал смотреть баскетбольный матч нашей команды — Хардинга, Билли Биббита, Скэнлона, Фредриксона, Мартини и Макмёрфи, у которого то и дело текла кровь, и он выбывал из игры — против команды санитаров. Двое больших черных играли за санитаров. Они были лучше всех: бегали по залу бок о бок, парой теней в красных шортах, и забрасывали нам мяч за мячом с механической точностью. Наша команда была слишком низкорослой и медлительной, а Мартини то и дело пасовал кому-то, кого видел только он один, и санитары разбили нас с разрывом в двадцать очков. Однако из зала мы ушли с чувством некой победы: когда две команды боролись за мяч, кто-то засветил локтем по носу нашему черному, Вашингтону, и санитары насилу удержали его, чтобы он не бросился на Макмёрфи, а тот сидел на мяче и бровью не вел на бесновавшегося черного, по груди которого растекалась кровь из носа, точно красная краска по черной доске.

— Он нарывайца! — орал Вашингтон. — Сукасын просто нарывайца!

Макмёрфи все так же драил уборную и оставлял под закраиной писсуаров все новые записки для сестры, которые она читала через зеркальце. Он также писал о себе в журнале учета длинные экстравагантные истории, подписываясь именем Анон. Бывало, он спал до восьми. Сестра отчитывала его, совсем беззлобно, а он стоял и слушал, пока она договорит, а затем сводил на нет все ее усилия, спрашивая что-нибудь из серии: какого размера лифчик она носит, и носит ли вообще?

Остальные острые стали понемногу брать с него пример. Хардинг начал флиртовать с новыми медсестрами, а Билли Биббит совершенно прекратил записывать в журнал учета свои «наблюдения». Когда же стекло в сестринской будке снова заменили, нарисовав на нем побелкой большой крест, чтобы Макмёрфи не мог уже сказать, что не заметил его, Скэнлон случайно засветил в стекло мячом; побелка даже не успела просохнуть. Мяч лопнул, и Мартини поднял его с пола, точно мертвую птицу, и отнес сестре, сидевшей за своим столом, усыпанным осколками; он спросил, не могла бы она, пожалуйста, как-нибудь подлатать его? Чтобы мы снова играли. Не сказав ни слова, сестра выхватила мяч у него из рук и швырнула в мусорную корзину.

Макмёрфи понял, что с баскетболом, видимо, пора завязывать, и нашел новое увлечение — рыбалку. Он снова написал заявление на отпуск и сказал врачу, что у него есть друзья в заливе Саюслоу во Флоренции^[28], которые готовы взять с собой, на рыбалку в открытом море, восемь-девять пациентов, если медперсонал не против, а в качестве сопровождающих на этот раз он указал «двух милых тетушек из местечка под г. Орегоном». На собрании ему одобрили отпуск на следующие выходные. Сестра сделала официальную запись у себя в журнале, а затем достала из плетеной сумки, стоявшей у нее в ногах, вырезку из утренней газеты и прочла вслух, что, хотя улов на побережье Орегона в этом году небывалый, лосось идет на нерест позже обычного, а море неспокойно и опасно. И она советует им подумать об этом.

— То, что надо, — сказал Макмёрфи и, закрыв глаза, втянул воздух сквозь зубы. — Да, сэр! Соленый запах бурного моря, киль трещит под натиском волн — это стихия храбрых, где мужчины — мужчины, а лодки — лодки. Мисс Рэтчед, вы меня уговорили. Сегодня же позвоню и арендую баркас. Записать вас?

Вместо ответа она подошла к доске объявлений и приколола вырезку.

На следующий день он начал записывать всех, кто хотел отправиться на рыбалку и был готов выложить десять долларов, чтобы скинуться на аренду баркаса, а сестра стала вещать на доску все новые вырезки из газет о разбитых лодках и внезапных штормах на побережье. Макмёрфи на это только посмеивался и говорил, что его тетки большую часть жизни рассекают волны с разными моряками, то в одном порту, то в другом, и обе они гарантируют, что плавание будет безопасным, как пирог, как пудинг, — волноваться не о чем. Но сестра знала своих пациентов. Эти вырезки пугали их больше, чем думал Макмёрфи. Он-то рассчитывал, что от желающих отбоя не будет, но ему пришлось уговаривать и умасливать даже самых смелых. За день до рыбалки ему все еще не хватало пары человек для оплаты баркаса.

У меня денег не было, но записаться так и подмывало. И чем больше он говорил, как они будут ловить чавычу^[29], тем больше мне с ними хотелось. Я понимал, что это опасная блажь; записаться было бы все равно как выйти и всем заявить, что я не глухой. Если я слышал все эти разговоры о лодках и рыбалке, значит, слышал и все, что при мне говорили, принимая за глухого, последние десять лет. И, если бы Старшая Сестра поняла, что я слышал обо всех ее махинациях и плутовстве, когда она думала, что об этом никто не узнает, она бы стала гоняться за мной с электропилой, пока не сделала бы так, чтобы я действительно оглох и онемел. Как мне ни хотелось на рыбалку с ребятами, я ухмылялся себе и думал: надо продолжать играть глухого, если не хочу совсем лишиться слуха.

Ночью перед рыбалкой я лежал и думал об этом, о том, как я притворялся глухим столько лет, как делал вид, что ничего не слышу, кто бы что ни говорил, и пытался понять, мог ли я вести себя как-то по-другому. Но одно я помнил точно: это не я первый начал притворяться глухим; это люди первыми стали делать вид, что я слишком тупой или глухой, чтобы слышать, или видеть, или говорить.

И началось это не в больнице; намного раньше люди стали делать вид, что я не могу ни слышать, ни говорить. В армии так относился ко мне всякий, у кого было больше нашивок. Они считали, только так и надо себя вести с кем-то вроде меня. И даже еще раньше, в начальной школе, люди говорили, что я их, похоже, не слушаю, поэтому и сами не слушали, что я говорил. Лежа в постели, я пытался вспомнить, когда впервые это заметил. Кажется, это случилось, когда мы еще жили в поселке на реке Колумбия. Было лето…

…Мне лет десять, я перед нашей хибарой, посыпаю солью лососей, чтобы развесить на заднем дворе, и вижу, как машина съезжает с шоссе и трясется по ухабистой дорожке, поросшей полынью, вздымая за собой клубы красной пыли, плотные, точно вереница прицепов.