Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 24)

— Сдулся? — ухмыляется Фредриксон.

— Я только размялся. Сейчас возьмусь по-настоящему. —

И снова хватает эти рычаги.

И внезапно никто уже не гикает. Руки у него набухают, и вены надуваются. Он зажмуривается и оскаливается. Голова откидывается, и жилы у него на шее натягиваются, точно канаты, идущие от головы к рукам. Он дрожит всем телом, пытаясь поднять то, что ему не по силам, и он это знает, и все это знают.

Но, на какую-то секунду, когда мы слышим скрип цемента под ногами, мы думаем: боже правый, он сможет.

Затем он с шумом выдыхает и без сил отваливается к стене. На рычагах осталась кровь. С минуту он тяжело дышит, привалившись к стене, с закрытыми глазами. Всем слышно его хриплое дыхание; все молчат.

Он открывает глаза и оглядывает всех нас, одного за другим, даже меня. Затем выуживает из карманов все расписки, что собрал в покер за несколько дней. Он склоняется над столом и пытается разложить их по порядку, но вместо рук у него красные клешни, и пальцы не слушаются.

Наконец он бросает все расписки на пол — там, наверно, долларов на сорок-пятьдесят с каждого — и выходит из душевой. В дверях он оборачивается и обводит всех взглядом.

— Но я хотя бы попытался, — говорит он. — Уж это, черт возьми, я сделал, разве нет?

И он выходит, оставив на полу ворох бумажек, до которых ему нет дета.

12

В комнате для персонала врач-консультант с серой паутиной на желтом черепе разговаривает с практикантами.

Я мету пол рядом.

— О, а этот тут зачем?

Он смотрит на меня как на какого-то жука. Один из практикантов указывает себе на уши, давая понять, что я глухой, и консультант продолжает разговор.

Я толкаю швабру мимо большой картины, которую как-то раз принес типчик из общественных связей, когда был такой туман, что я не мог его видеть. На картине парень ловит рыбу на мушку где-то в горах, возможно, в Очоко, под Пейнвиллом: за соснами вздымаются заснеженные пики, вдоль ручья тянутся длинные белые тополя, кое-где торчат едко-зеленые клочки щавеля. Парень забрасывает мушку в заводь за скалой. Но мушка тут не годится, тут надо бы икринку на крючке номер шесть, а на мушку лучше пониже ловить, на стремнине.

Между тополей видна тропа, и я иду по ней, толкая швабру, присаживаюсь на валун и оглядываюсь через раму на консультанта, говорящего с практикантами. Вижу, как он тычет себя пальцем в ладонь, что-то доказывая, но голоса не слышу из-за шума студеного бурливого ручья, бегущего по камням. С гор дует ветер, принося запах снега. Вижу кротовые норы в зарослях амброзии. Приятное местечко, чтобы вытянуть ноги и расслабиться.

Забываешь, если вот так не присядешь, не оглянешься на прошлое, как было в старой больнице. Там на стенах не было таких местечек, куда можно забраться. Не было ни телевизора, ни бассейна, и курицу дважды в месяц не давали. Ничего там не было, кроме стен и стульев, и смирительных рубашек, из каких за несколько часов насилу вывернешься. Они с тех пор многому научились.

— Далеко мы продвинулись, — говорят общественные связи.

Они сделали жизнь очень приятной на вид с помощью картин, декора и хромовых кранов в ванной.

— Если кто-то и захочет сбежать из такого приятного места, — говорят общественные связи, — что ж, с ним что-то не в порядке.

Сзади, в комнате для персонала, врач-консультант отвечает на вопросы практикантов, обхватив себя за локти и дрожа, словно ему холодно. Он тощий и сухой, и одежда полощется у него на костях. Стоит там, обхватив себя за локти, и дрожит. Может, тоже чувствует ветер с заснеженных гор.

13

По вечерам все труднее нахожу мою кровать, приходится ползать на четвереньках, ощупывая пружины, пока не найду заначенные комки жвачки. На туман никто не жалуется. Теперь я понял почему: при всех неудобствах можно спрятаться в нем и чувствовать себя в безопасности. Вот чего Макмёрфи не поймет — что мы хотим быть в безопасности. Он все пытается вытащить нас из тумана на открытое пространство, где нас легко сцапать.

14

Внизу привезли консервы с замороженными органами — сердцами, почками, мозгами и прочим. Слышу, как они катятся в холодильник по угольному желобу. Кто-то — кто, не вижу — говорит, что в беспокойном один тип покончил с собой. Старик Роулер. Отрезал себе яйца и истек кровью, прямо на толчке в уборной, и полдюжины человек рядом с ним ничего не заметили, пока он не свалился мертвый.

Чего не могу понять, это чего им так не терпится; всего-то нужно подождать.

15

Я знаю, как действует их туманная машина. У нас был целый взвод таких туманных машин на аэродромах за морем. Всякий раз, как разведка узнавала, что намечается бомбардировка, или если генералы хотели скрыть из виду что-то секретное, хорошенько скрыть, чтобы даже шпионы на базе не увидели, что тут творится, летное поле затуманивали.

Агрегат нехитрый: обычный компрессор засасывает воду из одного бака и специальное масло из другого, и смешивает их, а из черного патрубка с другой стороны выползает облако, которым можно укрыть аэродром за полторы минуты. Это первое, что я увидел, как приземлился в Европе, — туман из этих машин. За нашим самолетом увязались перехватчики, и только мы приземлились, туманная команда завела свои машины. Нам было видно из поцарапанных иллюминаторов, как джипы подвозят их к самому самолету и из них клубится туман, расходясь по всему полю и залепляя иллюминаторы, точно влажная вата.

С самолета мы сходили, ориентируясь на рожок, в какой дудел лейтенант, словно гусь гоготал. Только ты с трапа спустился, ничего не видать дальше футов трех, куда ни глянь. Возникало ощущение, что ты один на летном поле. Враг тебе не грозил, но становилось жутко одиноко. Звуки глохли в нескольких ярдах, и ты никого и ничего не слышал, кроме этого рожка, доносившегося из пушистой белизны, до того плотной, что ног не разглядеть; ты видел только коричневую рубаху и ремень с медной пряжкой, а дальше все белым-бело, словно ниже пояса ты тоже растворялся.

И вдруг кто-нибудь, потерявшийся в тумане, как и ты, возникал прямо перед тобой, и его лицо казалось крупнее и яснее, чем ты когда-либо видел. В тумане ты, как можешь, напрягаешь зрение, силясь что-то разглядеть, и когда оно возникает, каждая деталь видится в десять раз яснее обычного, до того ясно, что вы оба отводите глаза. Когда перед тобой кто-то возникает, тебе не хочется смотреть на его лицо, как и ему — на твое, потому что неприятно видеть кого-то вот так, словно внутрь ему заглядываешь, но с другой стороны, и совсем потерять его тебе неохота. Приходится выбирать: либо напрягаться, силясь разглядеть что-то в тумане, каким бы неприятным оно ни было, либо расслабиться и потеряться.

Когда туманную машину первый раз включили в новом отделении (купили в Военторге и спрятали в вентиляции перед тем, как нас сюда перевели), я всматривался во все, что возникало из тумана, сколько хватало сил, лишь бы не потерять из виду, как на войне, когда затуманивали летные поля. Только в рожок никто не дудел и веревок не натягивал, так что оставалось только ухватиться за что-то глазами, чтобы не потеряться. Но иногда я все равно терялся, забирался слишком глубоко, пытаясь спрятаться, и каждый раз, как нарочно, оказывался в том же самом месте, перед металлической дверью без номера, с рядом заклепок, похожих на глазки, словно комната за этой дверью притягивала меня, как бы я ни старался держаться от нее подальше, словно гады в этой комнате вырабатывали ток и посылали сквозь туман по лучу, притягивая меня, как робота. Я мог несколько дней бродить в тумане, боясь, что уже никогда ничего не увижу, а затем передо мной открывалась эта дверь, и я входил в комнату, обитую войлоком для звукоизоляции, и видел людей, стоявших друг за другом, словно зомби, среди блестящих медных проводов, флуоресцентных ламп и резкого скрежета дуговых разрядов. Я занимал место в очереди и приближался со всеми к столу. Стол в форме креста, запечатлевший тени тысяч убиенных, следы запястий и лодыжек под кожаными ремнями, позеленевшими от пота, следы шей и голов под серебряным обручем, надеваемым на лоб. И техник у стола поднимает взгляд от пульта, смотрит на очередь и указывает на меня резиновой перчаткой.

— Погодите, этого здорового ублюдка я знаю — лучше дайте ему по затылку, или позовите кого-нибудь на подмогу, или еще что-то. Он ужасно брыкается.

Так что я старался не забираться в туман слишком глубоко, боясь потеряться и оказаться у двери в шокоблок. Я впивался взглядом во все, что попадалось, и держался изо всех сил, как человек, попавший в метель, держится за забор. Но они туманили все гуще, и как я ни старался, было похоже, что два-три раза в месяц я оказывался перед той дверью, из-за которой доносился кислый запах искр и озона. При всех моих стараниях не потеряться становилось все трудней.

Потом я кое-что смекнул: если сидеть смирно и помалкивать, когда налетает туман, почти наверняка не окажешься у той двери. Беда была в том, что я сам собой находил ее, потому что пугался совсем потеряться и принимался вопить, чтобы меня нашли. В каком-то смысле я вопил, чтобы они меня нашли; я считал, что угодно лучше, чем потеряться насовсем, даже шокоблок. Теперь уже не знаю. Потеряться не так уж плохо.