Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 23)
Макмёрфи уставился ему вслед, и его светлые брови снова хмурятся в недоумении. Он до вечера спорит с другими острыми, почему они не голосовали, но они не хотят говорить об этом, и он, похоже, сдается и больше не поднимает этот вопрос до дня накануне Первенства.
— Вот уже и четверг, — говорит он, грустно качая головой.
Он сидит на одном столе в старой душевой, поставив ноги на стул, и покручивает кепку на пальце. Другие острые слоняются по комнате, стараясь не замечать его. Никто уже не играет с ним в покер или блэк-джек на деньги — после того собрания он так разозлился на них, что обобрал в карты начисто, и они столько ему задолжали, что уже боятся с ним играть, — и на сигареты не могут играть, потому что сестра заставила всех сдать сигареты ей в будку, чтобы она выдавала им по пачке в день — сказала, что заботится об их здоровье, но все понимают — это чтобы досадить Макмёрфи. Без покера и блэк-джека в душевой тихо, только звучание репродуктора доносится из дневной палаты. Так тихо, что слышно, как сверху, в беспокойном отделении, тот тип лезет на стену, то и дело сигналя — лу-у, лу-у,
— Четверг, — повторяет Макмёрфи.
—
— Это Роулер, — говорит Скэнлон, глядя в потолок и игнорируя Макмёрфи. — Роулер-пароулер. Его сперва к нам поместили, несколько лет назад. Не хотел вести себя тихо, как велела мисс Рэтчед, — помнишь, Билли?
— А завтра пятница, — говорит Макмёрфи, не давая Скэнлону сменить тему.
— Да уж, — говорит Чезвик, обводя комнату хмурым взглядом, — завтра пятница.
Хардинг перелистывает журнал.
— А это уже почти неделя, как наш друг Макмёрфи с нами, и до сих пор не сумел свергнуть правительство — ты это хочешь сказать, Чезвикус? Боже, подумать только, в какую мы впали пучину апатии — позор, стыд и позор.
— Да к черту это, — говорит Макмёрфи. — Что Чезвик хочет сказать, это что завтра по телеку будут показывать Первенство по бейсболу. А мы что будем делать? Снова драить паршивые ясли?
— Да уж, — говорит Чезвик. — Терапевтические ясли мамаши Рэтчед.
Чувствую себя шпионом за стеной душевой; ручка швабры у меня металлическая, а не деревянная (металл — лучший проводник), и пустая; микрофон можно спрятать как нечего делать. Если Старшая Сестра это слышит, Чезвику не поздоровится. Вынимаю твердый комок жвачки из кармана, отщипываю кусочек и кладу в рот, чтобы размяк.
— Давайте еще раз, — говорит Макмёрфи. — Сколько из вас, птах, проголосует со мной, если я еще раз подниму этот вопрос?
Примерно половина острых кивает, большей частью просто для вида. Макмёрфи надевает кепку и опускает подбородок на руки.
— Чесслово, не пойму, в чем дело. Хардинг, что с
Хардинг поднимает одну тонкую бровь.
— Может, и боюсь; может, и отрежет, если подниму.
— А ты, Билли? Ты тоже этого боишься?
— Нет. Я не дум-маю, что она что-то сделает, но, — он пожимает плечами, вздыхает и забирается на большую тумбу с пультом управления душем, словно обезьянка, — но я просто не думаю, что гол-гол-голосование пойдет нам на п-пользу. В буд-душем. Оно того не ст-стоит, М-Мак.
— Пойдет на пользу? Ёксель! Вам пойдет на пользу, птахи, просто поднять руку для разминки.
— Все же это риск, друг мой, — говорит Хардинг. — У нее всегда есть возможности ухудшить наше положение. Бейсбол не стоит такого риска.
— Это кто, блин, сказал? Господи, да я за много лет ни разу не пропускал Первенство по бейсболу. Даже когда в тюряге сидел, в сентябре, нам разрешили поставить телек и смотреть Первенство, а не то получили бы мятеж. Мне, похоже, придется выбить дверь и найти приличный бар, чтобы посмотреть бейсбол, вдвоем с салагой Чезвиком.
— Что ж, это уже предложение для сильных духом, — говорит Хардинг, отбрасывая журнал. — Почему бы не вынести это на голосование на завтрашнем собрании? «Мисс Рэтчед, я бы хотел выдвинуть предложение, чтобы устроить в отделении
— Я бы поддержал, — говорит Чезвик, — черт возьми.
— Засунь поглубже свой анмас, — говорит Макмёрфи. — Мне тошно смотреть на вас, старых кошелок; когда мы с Чезвиком свалим отсюда, я, наверно, ей-богу, забью гвоздями дверь. Вы, ребятки, лучше оставайтесь; вам мамочка, наверно, не велит улицу переходить.
— Да? Вон оно как? — Фредриксон подходит к Макмёрфи. — Ты, значит, поднимешь свой большой мужицкий говнодав и вышибешь дверь? Какой крутой.
Макмёрфи едва удостаивает Фредриксона взглядом; он уже усвоил, что Фредриксон может иногда хорохориться, но, как до дела доходит, пасует.
— Ну так как, мужик, — гнет свое Фредриксон, — вышибешь эту дверь и покажешь нам, какой ты крутой?
— Нет, Фред, я бы, наверно, не стал рисковать покопать башмак.
— Да? Окей, тебя послушать, ты такой крутой. Как же ты думаешь свалить отсюда?
Макмёрфи осматривается.
— Ну, я бы мог, наверно, выбить стулом сетку на каком-нибудь окне, когда и если мне захочется…
— Да ну? Так бы и выбил, а? Вот так взял и выбил? Окей, давай посмотрим. Ну же, мужик, ставлю десять долларов, что не сможешь.
— Даже не пытайся, Мак, — говорит Чезвик. — Фредриксон знает, ты только стул сломаешь и угодишь в беспокойное отделение. В первый день, как нас сюда перевели, нам показали, что это за сетки. У них особая конструкция. Техник взял стул, прямо как тот, на какой ты ноги поставил, и стал лупить им по сетке, пока не раздолбал в дрова. А сетка только чуть помялась.
— Ну ладно, — говорит Макмёрфи, снова осматриваясь. — Нам нужно что-то потяжелее. Как насчет стола?
Я вижу, он втянулся. Надеюсь, Старшая Сестра этого не слышит; иначе через час он будет в беспокойном.
— Не лучше стула. То же дерево, тот же вес.
— Ну, хорошо, давайте просто прикинем, ей-богу, что мне нужно метнуть в эту сетку, чтобы выбить ее. И если вы, птахи, думаете, что мне слабо́, если действительно приспичит, тогда подумайте еще раз. Окей, что-нибудь побольше стола или стула… Что ж, будь это ночь, я бы мог метнуть того жирного негра; веса в нем хватит.
— Слишком мягкий, — говорит Хардинг. — Он бы впечатался в сетку и отскочил, разрисованный под картонку для яиц.
— А как насчет кровати?
— Кровать слишком большая, даже если поднимешь. Не пройдет в окно.
— Поднять-то подниму. Ну-ка, черт, а ведь вот: эта штука, на которой сидит Билли. Эта здоровая тумба с ручками и рычагами. Она же достаточно твердая? И веса в ней, должно быть, достаточно.
— Еще бы, — говорит Фредриксон. — Это все равно как взять и пробить ногой стальную входную дверь.
— А что не так с этой тумбой? Непохоже, чтобы она была прибита.
— Нет, она не прикручена — ее наверно ничего не держит, кроме нескольких проводов, но ты
Все смотрят на тумбу. Она железобетонная, размером с полстола и весит, наверно, сотни четыре фунтов[17].
— Окей, гляжу. Она не выглядит больше тюков сена, которые я в кузова закидывал.
— Боюсь, друг мой, это устройство весит несколько больше твоих тюков сена.
— На четверть тонны побольше, спорить готов, — говорит Фредриксон.
— Он прав. Мак, — говорит Чезвик. — Она ужасно тяжелая.
— Черт, вы что, птахи, говорите мне, я не смогу
— Друг мой, я не припомню, чтобы психопаты могли передвигать горы, в дополнение к остальным своим выдающимся способностям.
— Окей, говорите, я ее не подниму. Ну
— Макмёрфи, это так же безрассудно, как и твое пари насчет медсестры.
— У кого есть лишние пять баксов? Берем или сдаем…
Ребята, не мешкая, выдают расписки; Макмёрфи столько раз разделывал их в покер и блэк-джек, что им не терпится с ним рассчитаться, а это беспроигрышный вариант. Не знаю, к чему он это затеял; какой бы он ни был здоровый, нужно трое таких, чтобы сдвинуть эту тумбу, и он это знает. Ему достаточно взглянуть на нее, чтобы понять, что он от пола ее вряд ли оторвет, не то что поднимет. Нужен великан, чтобы поднять ее. Но когда острые выдают ему расписки, он подходит к тумбе, снимает с нее Билли Биббита, плюет себе на большие мозолистые ладони, хлопает ими, поводит плечами.
— Окей, посторонись. Иногда, когда я всерьез напрягаюсь, я вдыхаю весь окружающий воздух, и взрослые мужчины теряют сознание от удушья. Назад. Вероятно, будет трескаться бетон и лететь сталь. Уведите женщин и детей подальше. Назад…
— Боже правый, он же может, — мямлит Чезвик.
— Ну да, если только языком, — говорит Фредриксон.
— Скорее всего, заработает первоклассную грыжу, — говорит Хардинг. — Ну, ладно тебе, Макмёрфи, хватит валять дурака; никому такое не под силу.
— Назад, слюнтяи, вы тратите мой кислород.
Макмёрфи переставляет ноги, ища опору получше, снова вытирает руки о штаны, затем нагибается и хватается за рычаги по бокам тумбы. Когда он тужится, ребята гикают и хихикают. Он расслабляется, выпрямляется и снова переставляет ноги.