Будто мне существо неземное свой образ явило.
С радостью шла я за ним, как меня приглашал он в служанки.
Сердце, однако, мне льстило (в том признаюсь откровенно),
Что когда-либо я заслужу себе счастье, быть может,
Став опорой со временем необходимою в доме.
Но впервые – увы! – я вижу опасность, которой
Подвергалась, живя вблизи любимого втайне,
Только теперь мне понятно, как девушке бедной далеко
До богатого юноши, даже и самой достойной.
Все это я говорю, чтоб не быть осужденной напрасно.
Случай меня оскорбил, но он же раскрыл мне и зренье.
Тихо надежду тая, ожидать мне пришлось бы всечасно,
Что со временем в дом иная вступит невеста, —
И могла ли бы я стерпеть сокровенное горе?
Счастливый случай меня остерег, и сердце удачно
Тайну раскрыло свою, пока еще зло исцелимо.
Все теперь я сказала. И в доме ничто не удержит
Доле меня: оставаться здесь мне страшно и стыдно,
Высказав склонность свою и сладкой надежды безумство.
Не удержит меня ни ночь, покрывшая небо
Тучами, ни гром (его я слышу раскаты),
Ни порывистый дождь на дворе, покрывающий землю,
Ни завывание бури: все это сносить я привыкла
В бегстве печальном, врагов за собой по пятам ожидая.
Времени водоворот давно приучил нас к терпенью.
Снова пойду, расставаясь со всем, что дорого сердцу.
Я ухожу. Прощайте! Моя судьба совершилась».
Так говорила она и быстро к дверям повернулась,
Тот узелок, что с собой принесла, сохраняя под мышкой.
Но руками обеими девушки стан обнимая,
Мать, изумленная, ей закричала, в сильном смущеньи:
«Что это значит? Скажи мне, к чему напрасные слезы?
Нет, я тебя не пущу, и ты нареченная сыну».
Но напротив того отец, вполне раздраженный,
К плачущей обратился с такой недовольною речью:
«Вот какая награда мне за все снисхожденье,
Что и день-то мой кончается самым несносным!
Нет для меня ничего нестерпимее женского плача,
Страшного крика и всяких пустых, запутанных действий
Там, где с малым рассудком легко все тихо уладить.
Мне тяжело поведение такое странное видеть
Долее. Сами кончайте все, я спать отправляюсь».
Быстро он обернулся, шаги направляя к покою,
Где привык отдыхать и ложе супругов стояло;
Сын, однако, его удержал умоляющим словом:
«Батюшка, не уходите, на девушку вы не сердитесь:
Я один виноват во всей суматохе, в которой
Зло неожиданно так наш друг увеличил притворством.
Муж почтенный, на вас полагаюсь во всем: говорите,
Не умножая печали и страха, решайте же дело.
Так глубоко уважать я вас не буду в грядущем,
Если радостью злобной вы мудрость замените вашу».
Но, улыбаясь, на это пастор достойный заметил:
«Чья бы мудрость могла прекрасное вызвать признанье
Этой девушки доброй и нам раскрыть ее душу?
Разве забота сама тебе не в восторг и не в радость?
Сам теперь говори. К чему объясненье чужое?»
Герман вышел вперед с веселья полною речью:
«Не сожалей о слезах и этой летучей печали:
Ею закончено счастье мое и твое, я надеюсь.
Милую чуждую девушку не искать в услуженье
Я к колодцу ходил: любви заискать приходил я.
Только – увы! – мой трепетный взор был не в силах проникнуть
Склонность в сердце твоем – в очах твоих только заметил
Я привет, повстречав их на зеркале тихом колодца.
