Как показалось ей, глубоко в душе оскорбившись,
С краской летучей, ей щеки покрывшей по самый затылок,
Еле владея собой, в последнем усилии духа,
Так старику отвечала, едва огорченье скрывая:
«Не приготовил меня ваш сын к такому приему,
Мне выставляя обычай отца, почтенного мужа,
В обхожденьи разумного с каждым лицом предстоящим.
Кажется мне, не довольно исполнены вы состраданья
К бедной, ступившей за этот порог и готовой служить вам:
Вы желаете мне указывать с горькой насмешкой,
Как мой жребий далек от вас и вашего сына.
Правда, я бедна, с узлом небольшим я вступаю
В дом, переполненный всем, что радует сердце хозяев;
Но я вижу себя и чувствую все отношенья:
Так благородно ль меня язвить насмешкой такою,
Что на пороге меня почти прогоняет из дому?»
Герман подал знак в испуге духовному другу,
Чтобы он в дело вступился и тотчас рассеял сомненье.
Мудрый вышел вперед и, видя тихое горе
Девушки, затаенную скорбь и блестящие слезы,
В духе своем положил не тотчас распутать сплетенье,
А изведать сначала смущенной девушки душу.
К ней теперь обратился он так испытующей речью:
«Знать, чужеземная девушка, ты обдумала мало,
Если к чужим поступить в услуженье так скоро решилась,
Как не легко быть в доме и волю признать господина.
Только ударь по рукам – и участь целого года
Решена, а быть может, придется терпеть из-за слова.
Ведь ходьба-то не самое тяжкое дело в услуге,
Также и пот трудовой над вечно томящей работой:
Труд разделяет с рабом заодно и прилежный свободный.
Но брюзгливость сносить господина, когда без причины
Он хулит и, причудливый, хочет того да другого,
Женскую прихоть, которую всякая малость тревожит,
Грубый детский задор и нередко дерзкую шалость, —
Вот что трудно терпеть и при этом обязанность скоро,
Не замедляясь ничем, исполнять, да к тому ж без ворчанья.
Но на это, мне кажется, ты не способна, коль шуткой
Так оскорбилась отцовской; а нет ничего ежедневней:
Мучить девушку тем, что юноша мил ей такой-то».
Так заключил он. Дослушала девушка меткие речи, —
Силы ей изменили, чувства просились на волю,
Тяжкий вырвался вздох из высоко поднявшейся груди.
И она, проливая горячие слезы, сказала:
«О, никогда рассудительный муж, желающий в горе
Нам советом помочь, не знает, как мало способно
Слово холодное грудь облегчить от тяжкой напасти.
Вы довольны и счастливы: может ли шутка вас тронуть?
Но до больного нельзя и даже слегка прикоснуться.
Нет, что пользы теперь, хотя б удалось притворяться?
Пусть раскроется то, что бы после умножило горе
И, быть может, меня истомило безмолвным страданьем.
Так отпустите меня! Мне в доме нельзя оставаться:
Я пойду своих отыскивать бедных, которых
В горе покинула, лучшее лишь для себя избирая.
Воля теперь моя неизменная; поэтому можно
В том признаться, что в сердце иначе таилось бы годы:
Да, насмешка отца во мне поразила не гордость,
Не щекотливость, которая вовсе служанке не кстати,
Но затронула сердце мое, где склонность рождалась
К юноше, бывшему нынешний день избавителем нашим.
В первый раз он еще, как нас на дороге покинул,
В мыслях был предо мной, и думала я, что, быть может,
Втайне счастливицу-девушку он нарекает невестой.
Снова встретив его у колодца, я так была рада,
