С треском – и тем почитается эта прекрасная жатва.
Но беспокойней пошла она дальше, окликнувши сына
Два или три раза: ей только башни градские на это
Слали в ответ многократно свое говорливое эхо.
Странно ей было искать: далеко никогда не ходил он;
Если ж, бывало, пойдет, то скажется ей для того, чтоб
Все опасения любящей матери тем успокоить;
Только она все надеялась встретить его на дороге.
Обе калитки вверху и внизу виноградника были
Отперты настежь – и так она в поле вступила, которым
Вся от вершины холма далеко покрывалась равнина.
Все по своей же земле еще шла она весело, всюду
Свой озирая посев и обильную рожь, у которой
Колос светло-золотой колыхался по целому полю.
Между посевом пошла она полем по узкой тропинке
Прямо к холму, на котором огромная груша стояла,
Там, где рубеж отделял их поля от соседнего поля.
Кто ее тут посадил – неизвестно. По дальней округе
Всюду виднелась она, и плоды ее славились также.
В полдень под нею жнецы подкреплялись обеденной пищей,
А пастухи, отдыхая в тени, берегли свое стадо.
Были под нею скамейки из дикого камня и дерну.
Точно, мать не ошиблась: там Герман сидел, отдыхая.
На руку тихо склонясь, он, казалось, смотрел в отдаленье, —
В горы по той стороне; а к матери был он спиною.
Тихо подкралась она и плеча его тихо коснулась.
Он обернулся, – она увидала в очах его слезы.
«Матушка, – ей он, смутясь, – вы меня изумили!» – и тотчас
Юноша слезы отер, благородного чувства исполнен.
«Как! – заметила мать изумленная, – сын мой, ты плачешь?
Это мне ново в тебе: я слез за тобою не знала!
Чем огорчен ты, скажи? Что тебя тут сидеть заставляет
В уединеньи под грушей? Зачем эти слезы во взоре?»
Юноша кроткий на это сказал ей, владея собою:
«Истинно, нет у того под грудью железною сердца,
Кто в настоящее время не чувствует горя скитальцев;
Нет и ума в голове у того, кто о собственном благе,
О безопасности родины в эту годину не мыслит.
То, что я видел и слышал сегодня, мне тронуло сердце.
Вот я вышел сюда и смотрю на обильные нивы,
Как живописно они от холма до холма раскидались,
Вижу, как рожь по загонам златая качается, вижу,
Как обещают плоды переполнить у нас кладовые, —
Только, – увы, – неприятель так близко!.. Хоть рейнские воды
Нас и хранят, но, увы! Что и воды и горы народу
Этому страшному? Он как ненастная туча несется!
Старых и малых они отовсюду скликают и мощно
Прямо вперед да вперед напирают. Толпа не боится
Смерти – и новая тотчас стремится толпа за толпою.
Ах! И немец решается в доме своем оставаться?
Может быть, думает он уклониться от общего горя?
Милая матушка, знайте: сегодня и грустно и больно
Мне, что намедни меня отстранили при выборе граждан
В ратное дело. Не спорю, один у родителей сын я,
Наше хозяйство огромно, и наши занятия важны,
Но не лучше ли там, на границе, мне ждать нападенья,
Чем вот тут у себя ожидать униженья и рабства?
Да, я чувствую сам в груди нетерпенье и силу,
Жить я готов и равно умереть готов для отчизны.
Пусть и другие во мне пример достойный увидят.
Право, если бы нам молодежь всю сильную нашу
Там, на границе, поставить и ждать неприятелей смело, —
О, не пришлось бы топтать им нашу чудесную землю,
В наших глазах истреблять и плоды, и обильную жатву,
Повелевая мужчинам, а жен и девиц расхищая!
