Юноша Герман на то с удареньем заметил соседу:
«Нет, я мненья другого и вашу речь осуждаю.
Разве тот человек достойный, кто в горе и счастьи,
Лишь о себе помышляя, делить ни тоски, ни веселья
Не умеет и в сердце на это призванья не слышит?
В наше время скорей я на брак в состояньи решиться:
Сколько достойных девиц лишены покровительства мужа,
Сколько мужчин без жены, подающей отраду в несчастьи».
С тихой улыбкой отец на это: «Я рад тебя слушать,
Редко со мной говоришь ты такие разумные речи».
Но мягкосердая мать перебила слова его быстро:
«Сын мой, ты прав! И тебе мы, родители, служим примером:
Мы избирали друг друга не в ясные дни наслажденья, —
Нет, скорей нас печальное самое время связало
В понедельник поутру: я помню, еще накануне
Был тот страшный пожар, который разрушил наш город,
За двадцать лет перед этим, как раз в воскресенье, как нынче.
Время было сухое, и мало воды в околотке.
В праздничных платьях все жители вышли гулять за заставу,
По деревням разбрелись, по корчмам и по мельницам ближним.
В самом конце занялось, и пламя пожара вдоль улиц
Кинулось быстро, своим стремлением ветер рождая.
Все амбары, наполнены жатвы обильной, сгорели,
Улицы все погорели по самую площадь, отцовский
Дом мой сгорел по соседству отсюда, а с ним вот и этот.
Мало спасли мы. Всю ночь, эту грустную ночь, я сидела
Перед городом в поле, храня сундуки и постели.
Сон наконец превозмог, и, когда заревая прохлада,
Провозвестница раннего солнца, меня разбудила,
Дым увидала и жар я и голые стены да печи.
Сердце заныло мое. Только солнце еще лучезарней,
Чем когда-либо, встало и в душу надежду вдохнуло.
Я поскорей поднялась. Захотелось невольно мне видеть
Место, где дом наш стоял, и целы ли куры, которых
Я особливо любила; разум-то был еще детский.
В ту минуту, когда я по дымным бродила обломкам
Нашего дома и видела все разрушенье жилища,
Ты показался с другой стороны и обыскивал место.
Лошадь твою завалило в конюшне. Горячие балки
Тлели в мусоре черном, и не было следу скотины.
Так в раздумьи печальном стояли мы друг против друга.
Вся стена, разделявшая наши дворы, развалилась.
За руку тотчас меня ты взял и стал говорить мне:
«Лиза, зачем ты пришла? Ступай, прочадеют подошвы:
Видишь, как мусор горяч; сапоги и покрепче, да тлеют».
И, поднявши меня, ты понес через свой опустелый
Двор. Там одни ворота уцелели со сводами – только
В целом доме осталось, – и те же они до сегодня.
Ты, опустив меня, стал целовать – и я отвернулась;
Только на то отвечал ты значения полным приветом:
«Дом мой сгорел, – оставайся и строиться вновь помогай мне;
Я же, напротив, отцу твоему помогу в его деле».
Но понять я тебя не могла, доколе к отцу ты
Матери не подослал и не кончил веселою свадьбой.
Даже поныне я помню полуобгорелые балки
С радостью и, как теперь, вижу солнце в торжественном блеске.
Этому дню я супругом обязана. Первое время
Диких развалин меня подарило возлюбленным сыном.
Вот почему я хвалю тебя, Герман, что, полон надежды,
Девушку тоже избрать ты задумал в печальное время
И не пугаешься брака в годину войны и развалин».
С живостью тотчас на это заметил отец и сказал им:
«Мысли такие похвальны, и все, что ты нам рассказала,
Маменька, истинно так приключилось от слова до слова.
Только – что лучше, то лучше: не всякому в жизни придется
