Всем заводиться опять, начав с безделицы каждой,
И не всем же себя так мучить, как мы и другие.
О, блажен, кому дом от отца и от матери полный
Достается! Его украшать только станет наследник!
Трудно во всем начинать, и всего труднее в хозяйстве.
Мало ли нужно вещей человеку, – а все дорожает
С каждым днем, и на то припасай он поболее денег.
Так-то и я на тебя надеюсь, мой Герман, что скоро
В дом ты невесту ко мне приведешь, с хорошим приданым.
Дельный мужчина, конечно, достоин богатой невесты,
Да и приятно, когда за желанной супругою в двери
Всякого рода добро понесут в сундуках и коробках.
Не напрасно для дочери мать в продолжение многих
Лет холстину готовит из пряжи надежной и тонкой,
Крестный прибором серебряным так дорожится недаром,
И отец бережет дорогие червонцы в конторке:
Юношу ей со временем должно обрадовать этим
Всем приданым за то, что ее между всеми избрал он.
Да, я знаю, как весело в доме жене, если утварь
Вся знакомая собственность ей и в покоях, и в кухне,
Если и стол и постеля накрыты ее достояньем.
Только б невесту богатую принял я с радостью в дом свой:
Бедную станет муж презирать и начнет обходиться
Как со служанкою с той, что пришла с узлом, как служанка.
Несправедливость порок наш, а время любви переходит.
Да, мой Герман, мою бы ты старость утешил, когда бы
Мне ты невесточку в дом из соседства привел, понимаешь, —
Вон из зеленого дома. Отец – человек с состояньем,
Фабрики знатно идут у него, от торговли он с каждым
Днем богатеет, – купец со всего барыши наживает!
Только три дочери всех; им одним достается именье.
Старшая сговорена уж, я знаю, и только вторая
Да меньшая на время, быть может, доступны исканьям.
Если бы я на твоем был месте, не стал бы я медлить,
Девушку взял бы себе, как я себе маменьку выбрал».
Скромно ответствовал сын на такие отцовские речи:
«Точно, хотел, по желанию вашему, дочь у соседа
Взять за себя я. Росли мы вместе, часто играли
В прежнее время на площади подле колодца, и часто
Я им от шалостей мальчиков резвых бывал обороной.
Все это было давно, и по возрасту девушкам должно
Было в дому оставаться и резвые игры покинуть.
Верно: они образованны. Я, как старинный знакомый,
Все еще в дом их ходил, исполняя желание ваше;
Но никогда я не мог проводить с ними весело время.
Вечно смеялись они надо мной и меня обижали:
Мой сюртук очень длинен, и цвет и сукно слишком грубы,
Волосы дурно причесаны и не завиты, как должно.
Вздумал и я нарядиться, как те молодые сидельцы,
Что по праздникам в доме у них появляются, те, что
Целое лето вертятся в своей полушелковой тряпке, —
Только я рано довольно заметил насмешки их снова;
Это мне стало обидно и гордость мою унижало.
Больно мне было: они чистоту моих побуждений
Не хотели понять, и особенно Мина, меньшая.
К ним на Святой я ходил с последним моим посещеньем.
Новый сюртук, что теперь наверху в гардеробе повешен,
Был на мне, и завил волоса я не хуже другого.
Только вошел я, они засмеялись; но я не смутился.
За клавикордами Мина сидела, отец их был тут же.
Он с удовольствием слушал, как пела любезная дочка.
Многого в песне понять я не мог и не знал, что такое,
Только часто я слышал Памина и часто Тамино.
Я не хотел быть немым, и, только окончилось пенье,
О содержаньи его и об этих двух лицах спросил я.
