И. Каравашкин – Невская волна (страница 6)
— Вполне достаточно обращаться и по фамилии, — сказал он.
Ирина рассмеялась звонким, хрупким смехом:
— Здесь царит атмосфера сосредоточенности. Сестринства. Общей цели. В московских офисах так... шумно. Так много мужского эгоизма. Здесь мы предпочитаем гармонию.
— Как в казарме, — сказал Дмитрий, откусывая котлету. Она был мягкой, и вкусной. — Как в казарме.
— Казарма? — хмыкнула Анна Сергеева, откусывая кусок хлеба. — Казарма это для войны. Мы же строим империю. Империи требуют порядка и дисциплины.
— А может, просто послушания, — сказал Дмитрий, прежде чем успел себя остановить.
За столом воцарилась тишина. Казалось, даже фоновый шум от двухсот женщин, которые ели, стал тише.
Екатерина Волкова перестала жевать. Она аккуратно положила нож и вилку на край тарелки. Она медленно повернула голову, и её голубые глаза пригвоздили Дмитрия к стулу.
Послушание, - повторила она, пробуя слово на вкус. — Это слово для собак, господин Фролов. Или для детей. Мы ни то, ни другое. Мы профессионалы. Мы создали продукт, который переопределит глобальный рынок. Мы сделали это в городе, забытом историей, в здании, которое время пыталось разрушить. Мы сделали это благодаря дисциплине. Благодаря единству. Через понимание того, что индивид — это ничто. Бренд — это всё.
Она взяла свой стакан с морсом и поднесла его к свету. «Вы из Москвы. Вы верите, что конфликт стимулирует инновации. Что конкуренция делает нас сильнее. Это мужская иллюзия. Это неэффективно. Это беспорядочно», — она сделала глоток, не сводя с него глаз поверх стакана. — В северной Пальмире мы верим в согласованность. В единство. Вам, молодой человек, стоит поскорее усвоить этот урок. Альтернатива... э-э ... неприятна.
Дмитрий почувствовал, как у него в животе всё сжалось. Это была не просто угроза, это было констатация факта. В комнате ощущалось сильное социальное давление. Если он не подчинится, его раздавят.
— Я учту это, товарищ генеральный директор, — невозмутимо сказал он.
— Так и сделайте, — сказала она, подавая знак официантам. — Ужин окончен. Возвращайтесь на свои места.
Стулья заскрипели одновременно. Двести женщин встали как по команде. Дмитрий тоже поднялся, чувствуя себя неуклюжим и медлительным. Лена Петрова уже была на полпути к выходу, словно в зале начался пожар.
— Подождите, — окликнул её Дмитрий, направляясь за ней.
— У нее есть работа, господин Фролов, — сказала Екатерина, не глядя на него. — У всех нас есть. Запуск никого не ждет. Как и ваш отчёт.
Дмитрий смотрел, как Лена исчезает в толпе людей в белых халатах и костюмах. Её поглотило море униформы, крошечный всплеск страха в океане контроля.
В ту ночь Дмитрию было нелегко уснуть.
Ему выделили гостевой люкс на третьем этаже, в бывшем гостевом крыле императорской семьи. Комната была больше, чем вся его квартира в Москве. В ней была кровать с балдахином и бархатными занавесками, холодный и тёмный мраморный камин и балкон с видом на Неву.
Он распаковал сумку, повесил костюмы в шкаф и разложил туалетные принадлежности в ванной комнате. Ванная была отделана каррарским мрамором и имела ванну на ножках, в которой могли поместиться три человека. Она была роскошной. Она была стерильной. Она была музейной экспозицией, призванной продемонстрировать жизнь человека, которого он не знал.
Он налил себе стакан воды из хрустального графина, стоявшего на прикроватной тумбочке, и открыл окно. Ночной воздух был пронизывающим, в нём чувствовался резкий запах реки и приближающегося снега. Набережная внизу была оживлённой, свет автомобильных фар смешивался со светом фактурных фонарей уличного освещения в ретростиле. У ворот неподвижно, как статуи, стояли охранники.
Он посмотрел на город. На другом берегу реки мерцали огни «Васьки», как называли Васильевский остров местные. А шпиль с ангелом собора святых Петра и Павла казалось способен светиться даже без солнечного света. Это было прекрасно. Это было романтично.
Он подумал об ужине. О синхронном потреблении пищи. О тишине. О том, как вздрогнула Лена, когда заговорила Екатерина. Пароль на его компьютере:
Он закрыл окно, поёживаясь от холода. Сел на край кровати, матрас был мягким и податливым, пожалуй чересчур мягким. Дмитрий чувствовал себя потерянным. В Москве он знал правила: ты усердно работаешь, следишь за тем, что происходит у тебя за спиной, и зарабатываешь деньги. Это был пруд с щуками, но в нём можно было выжить и карасям.
Здесь вода была спокойной, но глубокой. И под поверхностью что-то массивное двигалось.
Он лёг, натянув тяжёлое одеяло до подбородка, закрыл глаза, ожидая, когда его одолеет усталость.
Дмитрий резко открыл глаза. Это был звук шагов по каменному полу за дверью. Тяжёлые, размеренные шаги. Они остановились прямо перед его комнатой. Он затаил дыхание, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.
Тишина.
Затем послышался тихий звук. Лист бумаги, проскользнувший под дверью. Он зашипел, как змея, скользя по ковру. Шаги удалялись. Они не торопились. Они уходили всё той же медленной, размеренной походкой, затихая в длинном коридоре.
Дмитрий выждал целую минуту, напрягая мышцы. Затем он сбросил одеяло и направился к двери. Он щёлкнул выключателем, и комнату залил тёплый жёлтый свет.
На персидском ковре, прямо у порога, лежал маленький сложенный листок бумаги. Это была обычная белая бумага для блокнота, вырванная из спирали. Дмитрий взял его. Его пальцы слегка дрожали. Сообщение было написано карандашом, почерк неровный и торопливый, буквы глубоко вдавлены в бумагу, как будто автор боялся, что его поймают.
Дмитрий выдохнул, не замечая, что задерживал дыхание. Это было предупреждение. Угроза? Нет, это было похоже на предупреждение. Он посмотрел на вторую строчку.
Дмитрий уставился на эти слова.
Он перевернул лист, но на обратной стороне ничего не было. Тогда он подошёл к окну и снова посмотрел на набережную. Стражники стояли на своих постах. Дворец возвышался на фоне неба, словно тёмное безмолвное чудовище. Никаких признаков лжи. просто зимний город на берегу большой реки.
Дмитрий подумал о Лене Петровой. Её испуганный взгляд. Её дрожащая рука за обеденным столом.
Она пыталась предупредить его, как могла. А теперь вот это. Дмитрий скомкал бумагу в кулаке. Он был мастером на все руки. Он умел решать проблемы. И он не убегал от предупреждений, а изучал их.
Но, стоя в центре роскошного безмолвного зала, окружённый атрибутами ушедшей империи и холодными технологиями новой, Дмитрий Фролов впервые за свою карьеру испытал совсем другие чувства. Внезапно он почувствовал страх.
Подойдя к прикроватной тумбочке, выдвинул ящик и положил туда смятую записку. Затем достал телефон. Уровень сигнала показывал всего одно деление. Открыл приложение для обмена защищённым сообщениями и выбрал из списка имя абонента в Москве.
Палец завис над кнопкой «Отправить». Если сейчас отправить это сообщение, то это признать, что ситуация вышла из-под контроля. Если отправить это сообщение, то это нарушить негласный кодекс корпоративных марионеток. Фролов вспомнил холодные глаза Екатерины. Синхронное потребление. Пароль...
Он удалил сообщение. Бросил телефон на кровать. Выключил свет и стоя в темноте, глядел на силуэт двери.
«Уходи, пока можешь», говорилось в записке. Дмитрий подошёл к двери и запер её. Затем подтащил тяжёлое кресло и подставил его под ручку. Это была примитивная защита от изощрённого врага, но ему стало немного спокойнее.
Решив, что пока сделал всё, что мог, забрался обратно в постель, но так и не заснул. Лежал и слушал, как дворец приходит в движение, как ветер завывает за окном. Теперь он был в чреве зверя. И зверь был голоден.
Он был Дмитрием Фроловым, человеком из Москвы. Но завтра, когда солнце не взойдёт над серым городом, ему придётся стать кем-то другим. Ему придётся стать человеком, который сможет выжить во Дворце... дворце... теней.
Он закрыл глаза, и в темноте под веками ему привиделся тюбик с алой помадой, который катился по мраморному полу, оставляя за собой кроваво-красный след лжи.
Глава 2. Заговор с красной помадой. Часть 1
Дмитрий проснулся от равномерного гула: набережная ожила, такси, частные авто и туристические автобусы сновали по узкой полосе асфальта. Тройное окно служило неплохим шумоизолятором. На мгновение он растерялся, глядя на бархатный балдахин кровати с четырьмя столбиками, и не мог понять, где находится. Затем на него нахлынули воспоминания о прошлой ночи: синхронный ужин, записка под дверью, стул, придвинутый к ручке.
Он сел, проведя рукой по лицу. Сквозь плотные шторы просачивался серый свет зимнего петербургского утра, превращая комнату в монохромную фотографию. Посмотрел на дверь. Кресло всё ещё стояло там, плотно придвинутое к медной ручке. Теперь, при дневном свете, это казалось ребячеством, параноидальной реакцией на историю о привидениях.
Лениво встал с кровати и подойдя к двери, разобрал свою дизайнерскую баррикаду а'ля Петроград, персидский ковёр заглушал звуки. Затем посмотрел в глазок: в коридоре было пусто.