Ты не будешь нуждаться
Ни в чем – ни в чем.
Я возьму лоскутки,
Чтобы шить обновы,
И солнце возьму
Мэриленда родного,
И погоду твою,
Твой бешеный шквал,
И книжку смешную,
Что ты в детстве искал,
И Смысл, что слева,
И Рифму – справа,
И сахар, и воду,
Тебе по нраву».
Мол, там будет оркестр —
Бинго! Банго!
И станцуем мы с ней
И фокстрот, и танго,
И раздастся в толпе
Одобрительный шум:
Как прелестна она!
Да как нов мой костюм!
Но главное было
Ее обещание,
Что никогда
Не померкнет сияние.
«Осень, зима ли —
Все будет нетленно,
Практически все!» —
Обещала Елена…
Где Елена? Жива ли?
Замуж вышла, быть может?
Может, сын у нее…
Не печаль меня гложет —
Мне бы только спросить:
Ты открыла ему
Край, обещанный
Мне одному?
Лампа в окне[533]
Помнишь, еще до того, как в замкé повернулся ключ,
Жизнь крупным планом была, не письмом досужим,
И я ненавидел нырять нагишом среди круч,
А ты обожала кое-что и похуже.
А письменный стол в отеле? Помнишь ли ты,
Там было три ящика? И как на всю округу
Мы благородно спорили до хрипоты,
Стремясь уступить этот третий ящик друг другу.
Плутал наш «рено» среди альпийских лугов,
Тропой у реки, неведомой картам Савойи,
И мы обвиняли друг друга, не выбирая слов,
А после смеялись, что желчные мы с тобою.
И пусть все кончилось плохо: календаря листки
Вслед за июнем явили декабрь скорый,
Я почему-то, оцепенев от тоски,
Помню лишь эти наши с тобой ссоры.
Апрельское письмо[534]
Снова апрель. Роликовые коньки медленно льются по улице.
Твой голос далекий в трубке.
Когда-то я прыгнул бы, словно клоун сквозь обруч, но…
«Значит, область инфекции увеличилась?… Ох… А что я хотела после всего – бывали потрясения и хуже. Ладно, теперь я хотя бы знаю, и это уже что-то». (Черта с два, но именно так ты сказала рентгенологу.)
А после чуть слышный шепот в другом телефоне:
«Есть ли какие-то изменения?»
«Очень мало, почти никаких».
«Понимаю».
Роликовые коньки льются по улице,
