У старичка, склонившего колена
С тоской и болью на лице святом…
Уличное шествие[529]
Смерть свивает саваном Луну, сгущает тени,
К городским громадам подбирается, спеша,
Ослепляет взоры, в закутках таится темных,
Шепчет по углам, что спит последняя душа.
Веселеют улицы в фонарном желтом свете,
Медленно, степенно расходясь во все концы.
Сотрясая стекла, сквозь сомлевший сонный город
Маршируют улицы, бледны, как мертвецы.
Пульс колотит в уши, и проснувшийся ребенок
Всхлипывает тоненько над бездной тишины,
Мать его в объятиях своих сжимает крепче —
Ей шаги в раскинувшемся мраке не слышны.
Улицы седые, в бороздах морщин и вмятин
Мертвых ног и ободов истлевших колесниц,
Юные, бездушные, под девственным цементом,
С белизною только что разрезанных страниц.
Подворотни мрачные, бесслезные проезды,
Грязные лохмотья и в заплатах башмаки —
В слякоть и сквозняк бредут усталые проулки,
Их проклятья хриплые жестоки и горьки.
Белые и розовые тропки в пышных розах,
Сладко улыбаются и пляшут на горе,
Улицы-мальчишки устремляются за ними,
К пышным розам, что одни продрогнут на заре.
Скоро они встретятся, встанут на носочки,
Поцелуи спрячутся в густой тени ветвей,
Улицы с проспектами, дорожки и аллеи —
Все должны последовать примеру фонарей.
Но следы прервались! Топот, суматоха!
Молоко рассвета плещется вокруг.
Меркнут фонари, и синекрылое молчанье
Падает, как ласточка на росистый луг.
Моя первая любовь[530]
Из сиянья ты ткала
Все дороги мне,
Чуть жива, но так светла
И тепла, как воздух чистый
Над водою золотистой
С жемчугом на дне.
«Поцелуй!» – в слезах просила,
Мне б тебя в ответ
Сжать в объятьях что есть силы,
Но не смог уразуметь я:
Старше ты на полбесcмертья
Наших юных лет.
На прощанье целовала
Долго, а потом
Унесла свое сиянье,
Словно музыка истаяв…
И тогда узрел цвета я —
Каждый полутон…
Тысяча и один корабль[531]
Лет этак в шестнадцать
В прохладе ночной
Я встретил Елену[532]
Под яркой луной,
Я слушал Елену
В безумном бреду:
«Хочешь, в край беззаботный
Тебя уведу?…»
Сулил ее голос:
«Там с тобой заживем, 
