Одна. Я слеп от страха – слышу гам,
Он душит, как цветочный фимиам, —
За дверью пара крыльев заметалась.
Лежу на сердце, взглядом, как руками,
Подушку стиснув, на ее груди
Рассвет сорочку ночи разрывает,
Сырой, свинцовоглазый, он глядит
Сквозь шторы, и, пробравшись меж лугами,
В мой дом пловцом промокшим смерть вступает!
На пьесу, виденную дважды[526]
В узорной мгле опять я в этом зале.
Вот занавес взлетел, и год – долой,
Какой был год! Какой был выходной —
Сердца незамутненные не знали,
Что скучен хеппи-энд. Меня пленяли
Лицо твое, улыбки, взгляд живой,
Пока с подмостков шелестел прибой
Бездарной пьесы, слышимый едва ли.
Теперь сижу один, давясь зевками,
И кто-то храпом портит эпизод —
Тот самый, незадолго до финала
(на нем всплакнула ты, а я – не камень),
Где мистер Икс отстаивал развод
И Как-Ее-Там-Звать без чувств упала.
Городские сумерки[527]
Из дому прочь… Прочь!
В неизбежность ночи моей
От вина молодого хмелей,
Там блеск – карнавал во всей красе,
Сумрак густ, темны переулки все,
И с ними шепчется ночь.
Книгу гаснущих гармоний закрыл я
(В парке тени легли у ног).
Из-за скрипок и деревьев грустил я,
Без тьмы я изнемог…
И мимо меня он промчался вдруг,
С ним сотни огней и ветра крылья,
Ночь улиц и песни звук.
Я узнаю тебя по жадным шагам
И по бледным, блеклым твоим волосам.
И блаженно-бессвязно буду шептать,
Пока не дождусь тебя там…
Незабываемые лица в темноте
С твоим сольются,
Шаги чужие, будто сотни увертюр,
В твой шаг вольются,
И глаза твои, крепче вина пьяня,
Кротко взглянут на меня.
Там, где прелестницы обедают, где зыбки
Их голоса, шуршанье юбок, вздохи скрипки,
Манящий взгляд… Ах, там мы вместе поплывем,
Как звуки лета в летнем воздухе ночном.
Папа на исповеди[528]
Накрыла ночь роскошный Ватикан;
Вокруг взирая черно-белым взором,
Не отзываясь дрожью на орган,
Слонялся я по темным коридорам
И услыхал – за ширмой, где придел,
Какой-то слабый шепот, будто кто-то
Молился, я сквозь сумрак разглядел:
В каморке тесной – двое у киота.
Монах в рядне, объятый полусном,
Кренился вбок и силился смиренно
Постичь греха последний, серый лед,
Что, плавясь, жаждал стечь, коробя рот 
