Фрэнсис Фицджеральд – Заметки о моем поколении. Повесть, пьеса, статьи, стихи (страница 71)

Черные машины поблескивают сквозь листву,

Твой голос издалека:

«Мы с дочкой собрались за город. Муж уехал сегодня… Нет, он ничего не знает».

«Хорошо».

Я так много вытребовал у своих эмоций – сто двадцать рассказов. Цена высокая, киплинговская, потому что там была капля, но не крови, не слез, не семени, а чего-то более личного, в каждом рассказе, это был мой избыток. Все ушло, и теперь я – как ты.

Когда-то фиал был полон – вот и бутылка, откуда он родом.

Погоди, еще капля на дне… Нет, это просто так падает свет.

Но твой голос в трубке. Если бы я не злоупотреблял словами, сказанное тобой имело бы какой-то смысл. Но сто двадцать рассказов…

Апрельский вечер расплывается повсюду лиловой кляксой, оставленной малышом, изрисовавшим целую коробку красок.

Размазня, или

Из президентов в почтальоны[535]

Комедия в трех действиях[536]

Мужчина, не желающий к чему-то стремиться – заработать миллион долларов и, может, даже припарковать свою зубную щетку в Белом доме, – он хуже собаки, он просто размазня.

Действующие лица

Джерри (Иеремия) Фрост – служащий железнодорожной компании, президент Соединенных Штатов Америки, почтальон.

Шарлотта – его жена.

Папа – пенсионер, ожидающий конца света, министр финансов в администрации Джерри Фроста.

Дорис – сестра Шарлотты.

Фиш – жених Дорис, служащий похоронного бюро, сенатор от штата Айдахо.

Снукс – бутлегер, посол.

Джонс – функционер Республиканской партии, секретарь президента Фроста.

Пушинг – начальник Джерри Фроста в железнодорожной компании, генерал-майор.

Бац-Моцарт – руководитель джаз-банда «Орангутанги».

Фоссайл – главный судья Верховного суда.

Детектив.

Разносчик газет.

Ликующие избиратели. Волынщик и барабанщик. Сенаторы. Носильщики.

Действие первое и третье – квартира Джерри Фроста; действие второе – Белый дом, Вашингтон, округ Колумбия.

Действие первое

Гостиная в доме Джерри Фроста. Вечер. Комната – и, надо думать, весь дом – тесная и душная, потому что открывать эти допотопные рамы сплошная мука: некоторые намертво заклинило, к тому же на дворе середина марта и студить комнату глупо. Не заслуживает добрых слов и мебель: модная имитация «под старину» стоит вперемешку с откровенно бросовым старьем. Имеется книжный шкаф, приютивший «Бен-Гура», когда тот еще был бестселлером, а теперь пытающийся переварить «Библиотеку лучшей в мире литературы» и шеститомник «Американского юмора». Есть кушетка, на которую садиться небезопасно без топографической карты, отображающей все ее овраги и бугры. И трое часов, слепых и безгласных, мертвых, но постыдным образом не погребенных.

Стены – господи боже мой! Да по ним можно изучать историю американской фотографии. Дети в пышных платьицах и с унылым оскалом, снятые в фаунтлеройские девяностые[537], идиотически вылупившиеся беззубые младенцы, юноши с прическами образца 1885, или 1890, или 1902 года и с галстуками, повязанными узлом «аскот», «виктория», «альберт» или четвертным, сообразно неким замшелым эзотерическим требованиям буржуазного дендизма. А девушки! Смех да и только. В основном подражание гибсоновским[538]; биографию каждой, износ и увядание, можно проследить, ведя взглядом по стене. Вот одна в фазе «симпампушка-ой-какие-пальчики», а вот она же приставучей десятилеткой. Поглядите! Вот так она выглядела, когда пыталась заарканить мужа. Еще не худший вариант – очарование молодости, то-се. Но уже на следующем кадре видно, что сделали с ней пять лет домашнего хозяйства. Встретив ее на улице, вы бы не повернули голову ей вслед и на полградуса. Причем снимок сделан шесть лет назад, сейчас женщине тридцать, и она почти старуха.

Вы угадали. Ретушер по доброте душевной убрал несколько морщин, но это миссис Фрост, жена Джерри. Через минуту мы услышим ее голос.

Но погодите. Не хочется, а придется рассказать о комнате поподробнее. Прямо напротив должна быть входная дверь (за ней улица), есть еще двери в столовую и на второй этаж (видны несколько ступеней лестницы). Где-то есть и окно, оно понадобится в третьем действии. Ненавижу вдаваться в такие детали, но что поделаешь – они важны по сюжету.

Поднимается занавес. На последнем издыхании крутится диск «Виктролы». Сам Джерри отсутствует – он не то спустился в подвал, не то еще куда-то ушел. Звуки играющей пластинки достигают слуха миссис Фрост (назовем ее, к примеру, Шарлотта) – она у себя наверху. Слушайте!

«Зараза нападет не та, так эта-а-а»[539].

Это она. Так себе голосок, верно? Подпевает на тон выше граммофона. У которого кончается завод, и песня переходит в предсмертный хрип.

Шарлотта. (Она наверху, не забыли?) Джерри, подкрути графофон!

Нет ответа.

Джер-р-ри!

По-прежнему нет ответа.

Джерри, подкрути же графофон! Ведь сломается!

Ответа нет как нет.

Прекрасно. Если хочешь сломать – ломай. Мое дело маленькое.

«Виктрола», жалобно подвывая, затихает. В ту же секунду в комнату входит мужчина, произносит: «Что?» – и в свою очередь не получает ответа. Это и есть Джерри Фрост, в чьем доме мы находимся.

Ему тридцать пять лет. Он служащий железнодорожной компании с окладом три тысячи долларов в год. Постоянно хмурит брови, хотя бровей у него нет и в помине. Многозначительно морщит губы, словно готовится изречь невероятную мудрость.

На стене висит его фотография в возрасте двадцати семи лет – в аккурат перед женитьбой. Светлые волосы зачесаны высоким помпадуром. Которого давно и след простыл, равно как и былой живости и веселья.

Издав загадочное «что?» и не получив ответа, Джерри устремляет взгляд на ковер (хотя смотреть там не на что) и погружается в тупое оцепенение. Потом вздрагивает и пытается рукой дотянуться до сладостного местечка на спине. Ему не удается это сделать, и тогда бедняга семенит к камину и с наслаждением трется об него. Взгляд его по-прежнему прикован к ковру.

Теперь ему хорошо. Облокотившись на стол (я забыл упомянуть, что в комнате есть стол), он листает журнал, позевывая, и чуть пританцовывает на месте. Танец отвлекает его от чтения, и он замирает, уставившись на ноги. Потом опускается в кресло и рассеянно напевает что-то – видимо, собственное сочинение. Мелодия разнообразна, слова неизменны: «Кого там только нет, кого там только нет».

Он являет собой живое олицетворение смертной скуки.

Внезапно он издает хриплый лающий звук и ораторским жестом вскидывает руку. Но тут же со скучающим видом ее роняет.

Джерри. Шарлот-та! «Сатердей ивнинг пост» у тебя?

Нет ответа.

Шарлот-та!

По-прежнему нет ответа.

Шарлот-та!

Шарлотта (издевательски). Ты не потрудился мне ответить – с какой стати я буду отвечать?

Джерри (возмущенно). На что я тебе не ответил?!

Шарлотта. Сам знаешь на что!

Джерри. Понятия не имею.

Шарлотта. Я просила тебя подкрутить графофон.

Джерри (переводит на него возмущенный взгляд). Граммофон?

Шарлотта. Да, графофон!

Джерри. Впервые слышу. (Он в состоянии крайнего раздражения. Несколько раз порывается что-то сказать – и не может найти слов. Наконец вспоминает свой собственный вопрос.) У тебя «Сатердей ивнинг пост»?

Шарлотта. Да! Я же сказала.

Джерри. Ты не говорила!

Шарлотта. Что я могу поделать, если ты глухой?

Джерри. Глухой? Это кто глухой? (Пауза.) Не больше, чем ты. (Снова пауза.) Гораздо меньше, чем ты.