Франсис Карсак – Так скучают в Утопии (страница 1)
Карсак Франсис
Так скучают в утопии: Роман, повесть, рассказы, очерки.
Перевод: Самуйлов Л. Иллюстрации: Мельников Е.
К. Шейнис, П. Андерсон, Л. Спрэг де Камп.
Памяти друга
Вот и всё, Франсис. На конвентах мы больше не увидим твоей техасской шляпы, не будет больше тех споров, в которых тебе, из любви к парадоксу, нравилось занимать самые реакционные, самые противоречащие твоим представления позиции.
Вот и всё. Мы не застанем тебя больше врасплох в лесу за какими-нибудь раскопками, или в деревушке Карсак, где ты обучал нас изготавливать из кремня каменные изделия, тогда как другой рукой (образно выражаясь) зачитывал нам, громко смеясь, некрологи, которые, вследствие ошибки, ты мог бы прочесть еще при жизни.
Вот и всё. Не будет больше (за исключением неизданных?) твоих чудесных историй о пространстве, времени и прекрасных принцессах, угодивших в плен к негодяям. В том, что касается лично меня, очарование длилось более четверти века: я познакомился с доктором Всеволодом Клером в 1954 году и тотчас же почувствовал себя сумасшедшим. Позднее (когда мы встретились в книжном магазине «Атом», в начале 1958 года, и наши атомы тут же сцепились), сколько раз я надоедал тебе с той сценой, когда Клер, раненный, приходит в себя посреди ночи после долгого беспамятства, в этом вызывающем смутную тревогу лесу, видит на поляне этот странный предмет, залитый зеленым светом, уже думает, что вот-вот умрет от страха, но затем слышит стоны: с какой сдержанностью, с какой экономией средств, ты, который ненавидел выставлять напоказ чувства, писал: «Я все-таки врач, поэтому, пусть и сам чувствовал себя неважно, не мог не прийти на помощь существу, которое стонало так, как стонет человек, а не зверь...»
Другие будут говорить о твоих научных трудах, которые были значительными и принесли тебе мировую и долговечную известность. Другой человек, любящий тебя и хорошо знающий, расскажет прямо здесь о твоих литературных произведениях, коими отмечено целое поколение: мое поколение, ряды которого уже начинают редеть.
Мне же остается рассказать лишь о тебе самом, о том, как ты мог наорать на кого-нибудь или внезапно выйти из себя, а затем долго извиняться за столом, заставленным всевозможными блюдами и выбранными тобой (!) бутылками, о твоей скрупулезности ученого, малейшему слову придававшего его истинное значение: тебе доводилось переписывать целые главы, приспосабливая повествование к возможностям перемещения героя пешком во враждебной ему окружающей среде. О том, как я расстроил тебя, указав на твою единственную ошибку в этом плане, в одном из романов для юношества, где ты писал: «—
Мне остается сказать о твоем целомудрии, которое подвигло тебя заявить, что роман «Этот мир — наш» не имеет ничего общего с алжирской драмой, о твоей любви к каламбуру и «private joke[1]», жертвой которой часто становился Жерар Клейн, о том, как ты радовался, когда видел, как твои романы издавались в виде пронумерованных изданий-де-люкс, об искренности и теплоте твоей дружбы, обо всем том, что ты, Франсис Карсак, дал нам.
Клод Ф. Шейнис, «Fiction» № 320, июль 1981 г.
Работа писателя порой вознаграждается самым неожиданным образом. Моя дружба с Франсуа Бордом стала следствием статьи, которую я опубликовал в 1954 году в одном научно-фантастическом журнале и где пытался поправить некоторые широко распространенные ложные представления о первобытном человеке. Так вышло, что я и сам сделал несколько ошибок, и он написал мне по этому поводу любезное письмо. Я ответил, и вскоре мы уже вели постоянную переписку. Спустя несколько лет он впервые приехал в США в качестве приглашенного профессора. Когда он завершил свои дела, моя супруга и я позвали его к нам в гости. Он принял приглашение и пробыл у нас неделю, на протяжении которой мы возили его по всему региону.
То был очаровательный гость, преисполненный юмора и жажды жизни, всегда находивший для нас какие-то интересные истории. Естественно, нас завораживала его работа... в частности, его новаторский труд по воссозданию палеолитических технологий изготовления каменных изделий. Я прекрасно помню, как в один из дней, когда мы шли вдоль берега моря, он продемонстрировал нам, как это делалось в те далекие времена; затем остановился ненадолго, чтобы передохнуть, и разбросал все фрагменты, дабы не вводить в заблуждение будущих коллег! В другом посещаемом туристами месте, на берегу океана, где, вероятно, бывает миллион человек в год, он вдруг остановился на усыпанной гравием аллее и показал нам небольшие обломки камней, свидетельствовавшие о том, что в этом месте когда-то находилось индейское поселение, оставшееся незамеченным даже археологами. Он изготовил для нас несколько кремнёвых и обсидиановых наконечников, которые мы храним до сих пор. Ближе к концу своего пребывания у нас он пожелал преподнести моей жене необычный подарок. В лавке, где продавались минералы, он нашел фрагмент авантюрина — искусственного, стекловидного и очень красивого материала. Из этого камня он намеревался вырезать наконечники для стрел, которые она могла бы носить как украшение. На моих глазах он принялся за работу с помощью кусочка оленьего рога, и я узнал немало французских ругательств: камень никак не желал раскалываться должным образом. Тем не менее он проявил настойчивость, и теперь эти наконечники являются предметом гордости в коллекции моей супруги.
Когда он вернулся домой, то написал нам, что именно эта часть его первого визита в Америку понравилась ему больше всего, — по трем причинам. Во-первых, это было приятное пребывание. Во-вторых, Сан-Франциско чрезвычайно привлекательный для европейца город, вокруг которого в избытке представлены места с красивой природой. В-третьих, у него (Франсуа Борда —
Всякий раз, когда это было возможно, он гостил у нас снова и снова. Мы всегда заранее ждали этих оказий. Мы и сами дважды приезжали к нему и его жене в гости, когда были во Франции. В первый раз мы пробыли у них довольно-таки долго, и нас принимали с потрясающим гостеприимством. Нам показали прекрасный регион, департамент Дордони — не только места археологических раскопок, относящиеся к доисторическому периоду, но все интересные места, — причем столь полным образом, что у нас сложилось впечатление, будто мы прожили там порядочное время. Второй наш визит оказался более коротким и продлился всего двое или трое суток, но нам опять показывали завораживающие вещи днем, а вечера мы проводили за душевными разговорами и, после пары-тройки стаканов вина, даже пели песни.
В промежутках между этими встречами мы обменивались многочисленными письмами, так как имели во многом схожие вкусы. Даже когда мы в чем-то не соглашались друг с другом — порой это случалось на почве политики, — наши противоречия всегда были дружескими и интересными (это вовсе не означает, что Франсуа принадлежал к типу людей спокойных и мирных. Он мог прийти в состояние внезапной ярости, когда имел на то вескую причину; и, конечно же, в прошлом он был героем Сопротивления). Каждому из нас нравились произведения другого, и мы взяли за привычку обмениваться экземплярами всего того, что издавали. Он лично перевел для журнала «Фиксион» один из моих рассказов, действие которого происходит во Франции эпохи палеолита[2]. Будучи ученым честным и справедливым, он добавил кое-какие примечания, поясняющие допущенные мною ошибки. Одно из них касалось саблезубого тигра. Он указал на то, что, хотя в Америке в тот период это животное все еще обитало, в Европе оно уже вымерло. В частной переписке он заметил мне следующее: «Мне кажется, что хищники с длинными зубами и сейчас сохраняются в Америке дольше».
Я, в свою очередь, всегда хотел перевести его научно-фантастические рассказы для англоязычной публики, которой они, несомненно, пришлись бы по вкусу. Но у меня все никак не находилось на это времени и, без сомнения, уже не найдется. Надеюсь, это сделает кто-то другой.
Он разделял мою недоверчивость по отношению к так называемому «интеллектуальному классу»: нам обоим больше нравились люди, мысли и действия которых имеют реалистическую направленность. Тем не менее нам обоим было присуще одно широко распространенное среди интеллектуалов пристрастие — к хорошей фолк-музыке и современным балладам. Я и моя жена часто слушаем полученные от него в подарок записи. Все это не подразумевает, что Франсуа так или иначе восхищался невежеством или вульгарностью. Напротив, то был один из самых образованных и гуманных людей, каких я когда-либо знал.
В свои последние годы он начал работы в Австралии и писал мне восторженные письма о красотах и вызовах внутренней части австралийского континента. Я без труда могу представить его коренастый силуэт, с трубкой, ковбойской шляпой и навахским ремешком, радостно топчущий ногами эти дикие просторы. Надеюсь, я и сам как-нибудь там побываю. И если это случится, стоя под звездами пустыни, я подниму бокал в память о моем друге.