Эрнест Хемингуэй – Острова и море (страница 14)

— Можно сказать и так, — согласился Том. — Правда, папа?

— Да ты сладко спал в своей коляске, пока папа забегал пропустить по маленькой, — сказал Дэвид. — Терпеть не могу это выражение «пропустить по маленькой». Эта «маленькая» продолжается до бесконечности.

— А о чем говорил мистер Джойс? — спросил Роджер Тома-младшего.

— Скажете тоже, мистер Дэвис! Я не так много помню из того времени. Кажется, он говорил об итальянских писателях и о мистере Форде. Мистер Джойс терпеть не мог мистера Форда. И мистер Паунд его раздражал. «Эзра — бешеный, Хадсон», — говорил мистер Джойс папе. Я точно помню его слова, потому что знал, что бешеными бывают собаки, и, помню, я сидел и смотрел на мистера Джойса, а кожа на его лице была гладкая и красная, как от мороза, и одно стекло в очках было толще другого. Я вспоминал рыжеволосого мистера Паунда, его бородку клинышком, приятный взгляд и что-то вроде пены, выступавшей на губах во время разговора. Я подумал: как ужасно, что мистер Паунд бешеный, и хорошо бы нам не столкнуться с ним. А мистер Джойс добавил: «Впрочем, Форд тоже давно уже свихнулся», и мне представился мистер Форд — лицо большое, бледное, какое-то забавное, глаза белесые, рот с редкими зубами почти всегда приоткрыт, и эта жуткая пена, стекающая у него по подбородку.

— Не надо больше, — попросил Эндрю. — А то мне это приснится.

— Продолжай, пожалуйста, — попросил Дэвид. — Это вроде оборотней. Мама спрятала книгу про оборотней, потому что Эндрю снились кошмары.

— А мистер Паунд кого-нибудь покусал? — спросил Эндрю.

— Нет, всадник, — сказал Дэвид. — «Бешеный» — это просто фигура речи. Значит, не в своем уме. Не то, что бешенство у собак, когда возникает водобоязнь. Но почему он считал их бешеными?

— Этого я тебе не скажу, — ответил Том-младший. — Тогда я был уже не такой маленький, как в то время, когда мы стреляли голубей в парке. Но и не такой большой, чтобы все запомнить, к тому же меня потрясло известие о том, что мистер Паунд и мистер Форд взбесились, а воспоминание о страшной пене, выступавшей у них на губах, окончательно доконало. Мистер Дэвис, а вы знали мистера Джойса?

— Знал. Он, твой отец и я были большими друзьями.

— Папа был гораздо моложе мистера Джойса.

— Тогда папа был моложе всех.

— Но не меня, — с гордостью произнес Том-младший. — Думаю, я был самым молодым другом мистера Джойса.

— Вот уж он по тебе, наверно, скучает! — сказал Эндрю.

— Какая жалость, что ему не удалось познакомиться с тобой, — сказал Дэвид. — Если бы ты не болтался все время в Рочестере, он мог бы удостоиться такой чести.

— Мистер Джойс — великий человек, — сказал Том-младший. — Он не захотел бы иметь дело с двумя балбесами.

— Это ты так думаешь, — возразил Эндрю. — Мистер Джойс и Дэвид могли бы подружиться. Дэвид тоже пишет — для школьной газеты.

— Папа, расскажи нам еще о том времени, когда ты, Томми и мама Томми были бедными. Вы были очень бедными?

— Они были настоящими бедняками, — сказал Роджер. — С утра твой отец готовил Томми бутылочки, а сам шел на рынок, чтобы купить самые лучшие и дешевые овощи. Когда я шел завтракать, он уже возвращался с рынка.

— В шестом арондисмане никто лучше меня не умел выбрать poireaux, — сказал Томас Хадсон мальчикам.

— А что такое poireaux?

— Лук-порей.

— Этот лук длинный, зеленый и довольно большой, — объяснил Том-младший. — Только не такой яркий, как обычный. Он более тусклый. У него зеленые листы, а сама луковица белая. Его варят и едят холодным с оливковым маслом и уксусом, солью и перцем. Едят все — и вершки, и корешки. Вкусно — жуть! Сколько его съел я, наверное, никто столько не съел.

— А что такое этот шестой… как его? — спросил Эндрю.

— Ты своими вопросами мешаешь разговаривать, — одернул его Дэвид.

— Я ведь не знаю французский, вот и спрашиваю.

— Париж разделен на двадцать арондисманов, то есть районов. Мы жили в шестом.

— Папа, может, забудем про арондисманы — расскажи что-нибудь еще, — попросил Эндрю.

— Спортсмен, какой же ты нелюбознательный, — упрекнул его Дэвид.

— Нет, я хочу учиться, — оправдывался Эндрю. — Но для арондисманов я еще слишком мал. Ты сам всегда говоришь: это тебе еще рано знать. Так вот я признаю: для арондисманов я не дорос. Это мне трудно.

— Какая средняя цифра достижений Тая Кобба?[15] — спросил его Дэвид.

— Триста шестьдесят семь.

— До этого ты, выходит, уже дорос.

— Да прекрати ты, Дэвид. Кто-то интересуется арондисманами, а кто-то бейсболом.

— У нас в Рочестере, кажется, нет арондисманов.

— Ну, хватит уже. Я просто подумал, что папа и мистер Дэвис могут рассказать много интересного помимо этих… Черт, я даже не помню названия.

— Пожалуйста, не чертыхайся при нас, — осадил его Томас Хадсон.

— Прости, папа, — извинился мальчуган. — Я же не виноват, что мне чертовски мало лет. Ой, прости. Я просто хотел сказать, что не виноват.

Он очень расстроился. Дэвид умел его уколоть.

— Оглянуться не успеешь, как детство пройдет, — успокоил его Томас Хадсон. — Понимаю, в раздражении трудно себя сдерживать. Только никогда не чертыхайся при взрослых. Как вы там говорите наедине — не мое дело.

— Папа, ну, пожалуйста… Я же извинился.

— Хорошо, хорошо, — сказал Томас Хадсон. — Я тебя не браню. Просто объясняю. Я так редко вижу вас, ребятки, что приходится много чего объяснять.

— Не так уж и много, папа, — сказал Дэвид.

— Пожалуй, — согласился Томас Хадсон. — Не так уж и много.

— При маме Эндрю никогда не ругается, — сказал Дэвид.

— Оставь, Дэвид. Ведь с этим покончено, да, папа?

— Если вы, ребята, хотите знать, как надо ругаться, — сказал Том-младший, — почитайте мистера Джойса.

— Мне пока хватит и тех ругательств, какие я знаю, — сказал Дэвид. — На какое-то время хватит.

— У моего друга мистера Джойса есть такие слова и выражения, которых я и не слышал никогда. Клянусь, никто ни на одном языке его не переплюнет.

— А он и создал потом полностью новый язык, — сказал Роджер. С закрытыми глазами он лежал растянувшись на песке.

— Не понимаю я этот новый язык, — признался Том-младший. — Наверное, тоже еще не дорос. Хотел бы я слышать, что вы, ребята, скажете, когда прочтете «Улисса».

— Это чтение не для детей, — сказал Томас Хадсон. — Я правду говорю. Вы там ничего не поймете, поэтому и пробовать не стоит. Серьезно. Подождите, когда повзрослеете.

— Я прочитал всю книгу, папа, — сказал Том-младший. — И практически ничего не понял, как ты и сказал. Но я продолжал ее читать, и теперь кое-что понимаю и даже могу объяснить другим. Я очень горжусь тем, что был другом мистера Джойса.

— А Томми правда был его другом, папа? — спросил Эндрю.

— Мистер Джойс всегда справлялся о нем.

— Конечно, черт возьми, я был другом мистера Джойса, — сказал Том-младший. — Немного у меня было таких замечательных друзей.

— Не думаю, что ты сумеешь сейчас объяснить книгу другим, — сказал Томас Хадсон. — Пока не сумеешь. Какую часть ты так хорошо понял?

— Последнюю часть. Ту, в которой дама разговаривает сама с собой.

— Монолог, — сказал Дэвид.

— Ты что, тоже читал?

— Конечно, — сказал Дэвид. — Точнее, Томми читал мне.

— И он растолковал тебе эту главу?

— Насколько смог. Некоторые места нам обоим непонятны.

— Где ты взял эту книгу, Томми?

— Дома. Вытащил из книжного шкафа и принес в школу.