Эрнест Хемингуэй – Острова и море (страница 16)

— Папа, расскажи мне больше о моих друзьях, — сказал Том-младший. — Я знаю, что они были и мы постоянно встречались в кафе, но хотелось бы знать о них поподробнее. Разные вещи — как про мистера Джойса.

— Ты помнишь мистера Паскина?

— Нет. Не очень. А какой он был из себя?

— Нельзя считать человека другом, если ты его даже не помнишь, — упрекнул брата Эндрю. — Разве можно представить, чтобы я через несколько лет забыл, какой из себя мистер Дэвис?

— А ты лучше помолчал бы, — сказал Том-младший. — Пожалуйста, расскажи мне о нем, папа.

— Некоторые рисунки мистера Паскина могли бы украсить те главы книги мистера Джойса, которые тебе так нравятся.

— Правда? Вот это да!

— В кафе он иногда рисовал твой портрет на салфетках. Он был небольшого роста, большой упрямец и чудак. Почти не снимал с головы котелок и был замечательный художник. У него всегда был вид, будто он знает большой секрет, который узнал недавно, и тот очень его забавляет. Иногда этот секрет как будто его радовал, иногда, напротив, печалил, но всегда было видно, что он есть и этот факт его забавляет.

— А что за секрет?

— Секрет пьянства, и наркотиков, и того, о чем писал мистер Джойс в последней главе, и еще — умения прекрасно рисовать. Тогда он рисовал лучше всех, и это тоже был его секрет, хотя ему до этого не было дела. Он считал, что ему ни до чего нет дела, но это было не так.

— Он был безнравственным?

— Еще каким безнравственным! И это тоже часть его секрета. Ему нравилось быть таким, и он не испытывал угрызений совести.

— А мы с ним дружили?

— Даже очень. Он называл тебя Чудовищем.

— Ого! — радостно произнес Том. — Чудовищем!

— А у нас есть картины мистера Паскина, папа? — спросил Дэвид.

— Есть одна-две.

— А Томми есть на его картинах?

— Нет. По большей части он рисовал Томми в кафе на салфетках и на мраморных столешницах и называл его ужасным, жадно лакающим пиво Чудовищем с Левого берега.

— Запиши себе это, Том, — сказал Дэвид.

— У мистера Паскина было извращенное воображение? — спросил Том-младший.

— Думаю, да.

— Разве ты точно не знаешь?

— Не знаю, но могу предположить. Наверное, это тоже была часть его секрета.

— Но у мистера Джойса не было извращенного воображения.

— Не было.

— И у тебя?

— Нет, — сказал Томас Хадсон. — Думаю, не было.

— А у вас испорченное воображение, мистер Дэвис? — спросил Томми.

— Не думаю.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно произнес Том-младший. — Я директору так и сказал: ни у папы, ни у мистера Джойса воображение не испорченное, а теперь могу сказать то же самое и о мистере Дэвисе, если он спросит. Что до меня, он уверен, что мое воображение грязнее некуда. Ну и пусть себе так думает. Я знаю одного мальчика в школе, вот у него воображение действительно грязное, и разница между нами очевидна. А как звали мистера Паскина?

— Жюль.

— Скажи по буквам, — попросил Дэвид.

Томас Хадсон сказал.

— А что стало с мистером Паскином? — спросил Том-младший.

— Он повесился, — ответил Томас Хадсон.

— Ничего себе! — сказал Эндрю.

— Бедный мистер Паскин, — набожно произнес Том-младший. — Я помолюсь за него сегодня вечером.

— А я помолюсь за мистера Дэвиса, — сказал Эндрю.

— Делай это почаще, — сказал Роджер.

Этим вечером, когда мальчики улеглись, Томас Хадсон и Роджер Дэвис сидели в большой комнате и разговаривали. Для подводной охоты море было слишком беспокойным, и после ужина ребята отправились с Джозефом ловить окуньков. Домой они вернулись усталые и довольные, пожелали всем спокойной ночи и пошли спать. Некоторое время было слышно, как они разговаривали между собой, но это продолжалось недолго.

Эндрю боялся темноты, братья знали об этом, но никогда его не дразнили.

— Как думаешь, почему он боится темноты? — спросил Роджер.

— Понятия не имею, — ответил Томас Хадсон. — А ты не боялся?

— Вроде нет.

— А я боялся, — признался Томас Хадсон. — Это о чем-то говорит?

— Не знаю, — сказал Роджер. — Вот смерти боялся. И еще — как бы чего не случилось с братом.

— А я и не знал, что у тебя есть брат. Где он?

— Умер.

— Прости.

— Да нет, ничего. Это было давно, еще в детстве.

— Он был старше?

— На год моложе.

— А что случилось?

— Мы катались на каноэ и перевернулись.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Почти двенадцать.

— Не рассказывай, если не хочешь.

— Вряд ли это пошло мне на пользу, — сказал Роджер. — Неужели ты в самом деле ничего не слыхал?

— Ничего.

— Долгое время мне казалось, что весь мир об этом знает. В детстве все чувства обострены. Вода была очень холодная, и брат не выдержал. Но хуже всего было то, что я спасся, а он нет.

— Бедняга Роджер.

— Не в этом дело, — сказал Роджер. — Просто в детском возрасте рано сталкиваться с такими вещами. И еще я очень любил брата и всегда боялся, как бы с ним не случилось беды. Вода и для меня была ледяной, но не мог же я оправдываться этим.

— Где это случилось?

— На севере, в Мэне. Кажется, отец так никогда мне этого не простил, хотя и пытался понять. А в моей жизни не было и дня, чтобы я не жалел, что это случилось не со мной. Но так жить нельзя.