Эрнест Хемингуэй – Острова и море (страница 17)

— А как звали твоего брата?

— Дэйв.

— Черт! Так ты поэтому отказался от подводной охоты?

— Видимо, да. Хотя я часто этим занимаюсь. Тут никогда не знаешь заранее, как сложится.

— Ты уже достаточно взрослый, чтоб не говорить так.

— Я нырял за ним, но не смог найти, — сказал Роджер. — Там было глубоко, и вода ледяная.

— Дэвид Дэвис, — произнес Томас Хадсон.

— Да. В нашей семье принято первенца называть Роджером, а второго — Дэвидом.

— Ты справился с этим, Родж.

— Нет. С этим нельзя справиться, и раньше или позже приходится это признать. Мне стыдно за себя, как было стыдно за эту драку на причале.

— У тебя нет никакого повода стыдиться.

— Нет, есть. Я тебе уже раз сказал. Не будем к этому возвращаться.

— Хорошо.

— Никогда не стану больше драться. Никогда. Вот ты не дерешься, хотя тут мне не уступишь.

— Тут я тебе как раз уступлю. А кроме того, я принял решение — не вступать в драку.

— Не буду драться, исправлюсь и перестану писать всякую чушь.

— Это лучшее, что я от тебя услышал, — сказал Томас Хадсон.

— Думаешь, я могу написать что-нибудь стоящее?

— Надо попробовать. Отчего ты бросил рисовать?

— Видишь ли, не мог больше себя обманывать. А теперь то же самое и с литературой.

— Ну и что ты хочешь делать?

— Уеду куда-нибудь и напишу настоящий, честный роман, если получится.

— А зачем для этого уезжать? Живи здесь, когда мальчики уедут. У тебя слишком жарко, чтобы работать.

— А я тебя не стесню?

— Нет, Родж, не стеснишь. Мне тоже порой одиноко. Нельзя все время от чего-то убегать. Впрочем, мои слова звучат слишком пафосно. Я замолкаю.

— Нет. Продолжай. Мне это важно.

— Если серьезно решил начать работать, оставайся здесь.

— Тебе не кажется, что на Западе у меня пошло бы лучше?

— Все места одинаковы. Главное — не сбегать оттуда.

— Ты не прав. Не все места одинаковы, — возразил Роджер. — Уж мне ли не знать. Сначала там все хорошо, а потом становится невыносимо.

— Согласен. Но сейчас здесь хорошо. Не знаю, всегда ли так будет, но сейчас здесь прекрасно. После работы тебе будет с кем поговорить и мне тоже. Мешать мы друг другу не будем, и такая жизнь пойдет тебе на пользу.

— Ты правда веришь, что в моих силах написать хороший роман?

— Если не попробуешь — мы этого никогда не узнаем. Из того, что ты рассказал мне сегодня вечером, может получиться, если ты только захочешь, потрясающий роман. Начни с каноэ…

— А чем кончить?

— Это поймешь потом.

— Черт побери! — сказал Роджер. — Я до того испаскудился, что в каноэ могу посадить только прекрасную индианку, к которой потом присоединится молодой Джонс, спешащий предупредить поселенцев о приближении Сесила Б. де Милля. Одной рукой он цепляется за речные водоросли, а другой сжимает «старушку Бетси» — не раз выручавшее его кремневое ружье, а прекрасная индианка радостно восклицает: «Это ты, Джонс! Давай поскорее предадимся любви, пока наша старая лодка скользит к водопаду, который в будущем назовут Ниагарским!»

— Нет, — сказал Томас Хадсон. — В твоем романе будут каноэ, холодная вода озера и младший брат…

— Дэвид Дэвис. Одиннадцати лет.

— И то, что случилось потом. Но это уже будет вымысел — до самого конца.

— Не люблю концов, — сказал Роджер.

— Никто их не любит, — согласился Томас Хадсон. — Но все на свете имеет конец.

— Давай помолчим, — предложил Роджер. — Мне нужно думать о романе. Томми, скажи, почему хорошо писать картины удовольствие, а писать романы настоящая мука? Я никогда хорошо не рисовал, но даже моя мазня доставляла мне удовольствие.

— Не знаю, — ответил Томас Хадсон. — Может быть, в живописи четче выражена традиция и многие предшественники помогают тебе в работе. Даже когда ты отклоняешься от основных завоеваний великого искусства, оно остается твоей опорой.

— А я думаю, что в живопись идут более достойные люди, — сказал Роджер. — Будь во мне больше хорошего, возможно, и из меня получился бы неплохой художник. Но чем черт не шутит, может, во мне достаточно сволочизма, чтобы стать хорошим писателем.

— Ты страшно упрощаешь. Ничего подобного никогда не слышал.

— Я всегда все упрощаю, — согласился Роджер. — Поэтому ни на что и не гожусь.

— Пошли спать.

— Я еще немного посижу — почитаю, — сказал Роджер.

Спали они хорошо. Томас Хадсон даже не проснулся, когда Роджер пошел спать на веранду. За завтраком стало понятно, что ветер улегся, небо было чистое, и все решили, что день как нельзя лучше подходит для подводной охоты.

— Вы с нами, мистер Дэвис? — спросил Эндрю.

— Разумеется.

— Вот и хорошо, — сказал Эндрю. — Я рад.

— Как ты, Энди? — спросил Томас Хадсон.

— Мне страшно, — признался Эндрю. — Все как обычно. Но с мистером Дэвисом все-таки не так страшно.

— Никогда не бойся, Энди, — сказал Роджер. — Это никуда не годится. Так меня учил твой отец.

— Учить все горазды, — сказал Эндрю. — Только и учат. Но я знаю одного по-настоящему умного мальчика, который не боится, — это Дэвид.

— Да будет тебе, — оборвал его Дэвид. — Воображение у тебя слишком сильное.

— А вот мы с мистером Дэвисом всегда боимся, — сказал Эндрю. — Возможно, мы умнее других.

— Дэви, будь осторожнее. Обещаешь? — попросил Томас Хадсон.

— Обещаю, папа.

Эндрю посмотрел на Роджера и пожал плечами.

В конце длинного рифа, куда в этот день они отправились на охоту, торчали железные обломки старого, развалившегося судна, его ржавые котлы выступали над водой даже в часы прилива. Сегодня дул южный ветер, и Томас Хадсон бросил якорь с подветренной стороны рифа, но не слишком к нему близко, и Роджер и мальчики вытащили маски и остроги. Остроги были самые примитивные, но разнообразные, изготовленные с учетом вкусов Томаса Хадсона и ребят.

Джозеф приплыл на лодке. Эндрю сел к нему, и они отправились к рифу, а остальные попрыгали в воду с катера и поплыли.

— Ты не с нами, папа? — крикнул Дэвид отцу, стоявшему на мостике катера. Прозрачная маска поверх глаз, носа и лба, с резиновым ободком под носом, за щеками и над лбом, удерживаемая тугой резиновой полосой, охватывающей голову, делала его похожим на персонажа из псевдонаучных комиксов.

— Я присоединюсь к вам позже.