Эрнест Хемингуэй – Острова и море (страница 13)

— Услышал что-то похожее в трамвае или автобусе. Или звонок кондуктора.

— А по-французски я тогда не говорил?

— Говорил, но неважно.

— Расскажи что-нибудь из того времени, когда я уже говорил по-французски.

— Позже я возил тебя в коляске, довольно дешевой, легкой, складной, мы доезжали до кафе «Клозери де Лила», там завтракали, я читал газету, а ты глазел на проходящих по бульвару. После завтрака…

— А что было на завтрак?

— Булочка и café au lait[10].

— И мне тоже?

— Тебе добавляли капельку кофе в молоко.

— Это я помню. А куда мы шли потом?

— Я перевозил тебя на противоположную сторону улицы, и дальше мы ехали мимо фонтана с бронзовыми конями, рыбками и русалками, потом спускались к скверу в окружении каштанов, где играли французские дети, а их няньки сидели на скамейках вдоль посыпанных гравием дорожек…

— А налево — Эльзасская школа, — сказал Том-младший.

— А направо — жилые дома…

— Жилые дома и студии со стеклянными крышами, где работали художники, — эта улица шла вниз и налево и была довольно triste[11] от темных камней, ведь дома тянулись по ее теневой стороне.

— А когда это было — осенью, весной или зимой? — спросил Томас Хадсон.

— Поздней осенью.

— Значит, было холодно, у тебя краснели щеки и нос, а мы катили дальше через железные ворота в верхней части Люксембургского сада, спускались к озеру, огибали его, потом поворачивали направо — к фонтану Медичи и скульптурам, и выходили из ворот к театру «Одеон» и, пройдя пару переулков, оказывались на бульваре Сен-Мишель…

— Буль Миш…

— И по Буль Миш мимо Клюни…

— Справа от нас…

— Темного, мрачного, и по бульвару Сен-Жермен…

— Самая интересная улица, и движение на ней было большое. Странно, тогда все казалось таким волнующим и опасным. А дальше мы шли по улице Рен, проходили кафе «Две Макаки» и перекресток у «Липпа», и там всегда было спокойно. Почему, папа?

— Не знаю, Shatz.

— Хотелось бы услышать что-нибудь кроме названий улиц, — сказал Эндрю. — Я уже устал от этих названий, тем более что в этом городе я никогда не был. Неужели ничего там с вами не случалось?

— Расскажи о каком-нибудь случае, папа, — попросил Том-младший. — Об улицах мы поговорим с тобой наедине.

— Ничего особенного тогда не случалось, — сказал Томас Хадсон. — Мы доходили до площади Сен-Мишель и садились на веранде кафе, твой папа рисовал, пил кофе со сливками, а тебе приносили пиво.

— Я что, любил пиво?

— Ты был большой любитель пива. Но за едой предпочитал воду с капелькой красного вина.

— Помню. L’eau rougie[12].

— Exactement[13], — сказал Томас Хадсон. — Ты лихо управлялся с l’eau rougie, но и от пива не отказывался.

— А в Австрии я помню, как катался на санках, помню нашу собаку Шнауца и снег.

— А помнишь, как мы справляли там Рождество?

— Нет, не помню. Только тебя, снег, нашу собаку Шнауц и мою няню. Она была очень красивая. Еще помню маму на лыжах, она тоже была красивая. Помню, как вы с мамой едете на лыжах через фруктовый сад. Не знаю, где это было. Но хорошо помню Люксембургский сад. Помню лодки днем на озере и недалеко фонтан в окружении деревьев. Тропинки там были посыпаны гравием, а когда мы шли к Дворцу — на нем еще высоко висели часы, — мужчины слева в стороне играли в боулинг. Осенью деревья сбрасывали листву, я помню голые деревья и сухие листья на дорожках. Больше всего мне нравится вспоминать осень.

— А почему? — спросил Дэвид.

— По многим причинам. Нравилось, как осенью пахнет, нравились карнавалы и то, что камешки наверху сухие, а под ними мокро, и как ветер гонит лодки, и как он срывает с деревьев листву. Я помню тепло голубей под одеялом. Ты убивал их уже в сумраке, и я гладил их мягкие перышки, прижимал к себе и тем согревал руки по дороге домой, пока голуби не остывали.

— А где ты стрелял голубей, папа? — спросил Дэвид.

— Обычно рядом с фонтаном Медичи как раз перед закрытием сада. Его окружает высокая железная решетка, и с наступлением темноты все должны покинуть сад, и тогда ворота запирают. Сторожа ходят, предупреждают людей, что пора уходить, и закрывают ворота. Когда сторожа отходили подальше, я убивал из рогатки сидящих на земле у фонтана голубей. Во Франции делают отличные рогатки.

— А сам ты их не делал? Ведь вы были бедные.

— Делал, конечно. Сначала я смастерил рогатку из раздвоенной молодой ветки, которую срезал в лесу Рамбуйе, где мы гуляли с матерью Томми. Я ее обстругал, потом в канцелярском магазине на площади Сен-Мишель мы купили широкие резиновые ленты, а из старой перчатки мамы Томми сделали кожаный мешочек.

— А чем ты стрелял?

— Камушками.

— С какого расстояния?

— Как можно ближе, чтобы успеть поскорее подобрать голубя с земли и сунуть под одеяло.

— Помнится, один ожил, — сказал Том-младший. — Тихонько я прижимал его к себе и до самого дома ничего о нем не говорил: очень уж хотелось оставить голубя себе. Голубь был крупный, почти пурпурного цвета с белыми перышками на крыльях, у него была длинная шейка и прелестная головка, и ты позволил держать его на кухне, пока мы не приобретем клетку. Ты привязал его там за лапку. Но в ту же ночь наш кот задушил его и принес мне в постель. Кот гордо выступал, он тащил голубя, как тигр, поймавший дикаря, и вспрыгнул с ним на кровать. Это была уже не корзина, а квадратная кроватка, корзину я не помню. Вы с мамой ушли в кафе, и мы с котом остались дома одни. Помнится, окна были открыты, над лесопилкой стояла полная луна, была зима, и я вдыхал запах опилок. Я помню, как наш большой кот идет по полу с высоко задранной головой, и голубь просто волочится за ним, а потом кот одним прыжком оказывается в моей постели. Я ужасно расстроился из-за голубя, но кот был моим большим другом, и он был так горд и счастлив, что я тоже испытал гордость и радость за него. Я помню, как он играл с голубем, потом мурлыкал и мял лапками мою грудь и вновь принимался за голубя. Наконец, мы вместе заснули, моя рука и его лапка лежали на голубе, а когда я ночью проснулся, кот пожирал птицу и громко урчал, как тигр.

— Вот это намного интереснее, чем названия улиц, — сказал Эндрю. — А ты не испугался, Томми, когда кот его ел?

— Нет. Кот был тогда моим лучшим другом. Самым близким, я хочу сказать. Думаю, ему бы понравилось, если бы я присоединился к нему и тоже стал есть голубя.

— Надо было попробовать, — сказал Эндрю. — Расскажи еще про рогатки.

— Мама подарила тебе одну рогатку на Рождество, — начал Том-младший. — Она увидела ее в оружейной лавке. Ей хотелось купить тебе ружье, но, как всегда, не хватало денег. Каждый день, когда она шла в epicerie[14], она смотрела на ружья в витрине и однажды, увидев там рогатку, сразу ее купила, боясь, что перехватит кто-нибудь другой, и припрятала до Рождества. Ей пришлось подделать счета, чтобы ты ни о чем не догадался. Она много раз мне об этом рассказывала. Я помню, когда ты получил этот подарок на Рождество, то старую рогатку отдал мне, но у меня тогда сил недоставало ее натягивать.

— Папа, а мы были когда-нибудь бедными? — спросил Эндрю.

— Нет. Когда вы двое родились, я уже не нуждался. Бывали разные времена, но той бедности, в какой жили мы с Томом и его матерью, уже никогда не было.

— Расскажи еще о Париже, — попросил Дэвид. — Что там еще вы с Томми поделывали?

— Что мы еще делали, Schatz?

— Осенью? Покупали жареные каштаны у уличного продавца, ими я тоже грел руки. Ходили в цирк, видели там крокодилов Капитана Валя.

— Ты и это помнишь?

— Очень хорошо. Капитан Валь боролся с крокодилом (он называл его «карркодил» — будто ворона каркает), а красивая девушка тыкала в крокодилов трезубцем. Но самые крупные крокодилы не хотели двигаться. В круглом цирке было очень красиво, стены красные с позолотой, и еще пахло лошадьми. Там позади было местечко, куда ты пошел выпить с мистером Кросби, укротителем львов и его женой.

— Ты помнишь мистера Кросби?

— Он в любую погоду ходил без шляпы и пальто, а его маленькая дочь ходила с распущенными волосами, как Алиса в Стране Чудес. Такая, как на иллюстрациях. Мистер Кросби был очень нервный.

— А кого ты еще помнишь?

— Мистера Джойса.

— Какой он был?

— Высокий, худой, с усами и бородой — полоской — на подбородке, он носил очки с очень толстыми стеклами и ходил с высоко поднятой головой. Я помню, как он молча прошел мимо нас по улице, а ты заговорил с ним, и тогда он остановился и, глядя на нас сквозь свои очки, будто смотрел из аквариума, сказал: «А, это вы, Хадсон? А я вас ищу». И мы все трое направились в кафе и, так как на улице было холодно, сели поближе — как ты ее называешь?

— Жаровня.

— А что это такое? — спросил Эндрю.

— Что-то вроде жестяного ящика с дырками, в нем жгут каменный или древесный уголь, нагревая воздух снаружи, например на веранде, и люди садятся поближе к нему; так на скачках люди жмутся друг к другу у барьера и тем самым согреваются, — объяснил Том-младший. — В этом кафе, куда ходили мы с папой и мистером Джойсом, эти жаровни стояли вдоль всей веранды, и там в самую холодную погоду было тепло и уютно.

— Похоже, большую часть времени ты проводил в кафе, барах и прочих злачных местах, — сказал младший сын.