«Под знаменами объявленной «демократизации», строительства «правового государства», под лозунгами борьбы с «фашизмом и расизмом» в нашей стране разнуздались силы общественной дестабилизации, на передний край идеологической перестройки выдвинулись преемники откровенного расизма. Их прибежище – многомиллионные по тиражам центральные периодические издания, теле- и радиоканалы, вещающие на всю страну…
Русофобия в средствах массовой информации ССР сегодня догнала и перегнала зарубежную, заокеанскую антирусскую пропаганду… …Русский человек сплошь и рядом нарекается «великодержавным шовинистом», угрожающим другим нациям и народам. Для этого лживо, глумливо переписывается история России, так, что защита Отечества, святая героика русского патриотического чувства трактуется как «генетическая» агрессивность, самодовлеющий милитаризм… …«Прогрессивная» пресса, в том числе и органы ЦК КПСС, насаждает кощунственное понятие «русского фашизма»…»
Как водится, наиболее активно в перестроечный процесс включилась интеллигенция, значительная часть которой восприняла дарованные вольности, как своего рода праздник непослушания, а заодно и возможность свести мелкие счеты. Это особенно проявилось в кинематографе. На V съезде кинематографистов 1986 г. секция кинорежиссеров не избрала делегатами главу СК Л. Кулиджанова, С. Ростоцкого и С. Бондарчука. Классики отечественного кинематографа были отправлены в отставку и подверглись шельмованию ощутивших «вкус свободы» коллег. Главой СК СССР был избран Э. Климов, звучали утверждения, что в период «застоя» не было снято практически ничего путного, и, разумеется, уверения, что теперь-то свободный отечественный кинематограф покажет, как надо делать настоящее кино. В итоге зрителю показали «обнаженную натуру» живьем, показали и секс, и наркотики, и рок-н-ролл, показали кровь, грязь и мат. А кино? А кино приказало долго жить ввиду отсутствия финансов и утраты новыми «творцами» понимания искусства, подмены его непременной и повсеместной демонстрацией, культивацией того, «что было аморально».
«Мы все время требуем льгот для культуры, – писал Станислав Ростоцкий. – Мы требуем средств для культуры. Но для того, чтобы получать эти средства, чтобы нас не послали подальше, надо производить Культуру. А культуру ли мы производим? Вот тут вопрос сложный, потому что с помощью нашей критики очень часто поддерживается далеко не культура, а антикультура. И эта антикультура не рождает желания определенных людей помогать ей…
…
Уже не раз говорил и еще раз хочу повторить: братцы, ну до каких же пор мы будем все, что происходит, терпеть, читать все эти ужасающие статьи о том, как в Латвии делают искусственные члены, что наши актрисы делают себе подтяжки (за это вообще-то они имеют право в суд подавать). А мы все это читаем, читаем о том, как на Новом Арбате построены новые бардаки. Мы знаем, что раньше в кинотеатры ходили, чтобы на заднем ряду, ну, может быть, разок поцеловаться. А теперь, когда в кинотеатрах открываются комнаты для свиданий, вы можете приходить на сеанс, а потом пойти в эту комнату, будучи возбужденными очередным «художественным» произведением…»
Схожие процессы наблюдались и в других творческих отраслях: в первую очередь в литературе. В Союзе писателей «праздник непослушания» начался также со смены начальства и с дележа материальных благ. И.П. Золотусский свидетельствует: «Член КПСС Анатолий Приставкин, едва совершился переворот в Союзе писателей (прогнали коммунистов, пришли «демократы»), тут же переставил в списке литераторов, стоящих в очереди на автомобили, свою фамилию с одного из последних мест на первое, сбросив вниз занимавшего первое место Проханова. Логика этой рокировки была проста: раз ты красно-коричневый, тебе автомобиля не видать.
То, правда, были еще невинные игры. Аппетиты новых вождей нации распалились потом. И они стали хапать все, что хапали их предшественники: кабинеты на Старой площади, черные «Волги», депутатские мандаты, путевки, премии, бесплатные билеты и т. д. А один писатель-демократ, хапнув двухэтажную квартиру в центре Москвы, в добавление к уже имеющейся, отвечал на вопрос о том, есть ли у него совесть: «Совесть? Вот она, совесть!» И крутил перед носом спрашивающих ключиком от новой квартиры».
«Когда я досиживал лагерный срок еще при Сталине – как представлялась мне русская литература будущего, после коммунизма? – светлая, искусная, могучая, и о народных же болях, и обо всем перестраданном с революции! – только и мог я мечтать быть достойным той литературы и вписаться в нее, – писал А.И. Солженицын. – И вот – видные российские литераторы хлынули в эмиграцию, освободились наконец от ненавистной цензуры, и тутошнее общество не игнорирует их, но подхватывает многими издательствами, изданиями, с яркими обложками, находками оформления, рекламами, переводами на языки, – ну, сейчас они нам развернут высокую литературу!
Но что это? Даже те, кто (немногие из них) взялись теперь бранить режим извне, из безопасности, даже и те слова не пикнут о своем подлаживании и услужении ему – о своих там лживых книгах, пьесах, киносценариях, томах о “Пламенных революционерах”, – взамен на блага ССП – Литфонда. А нет раскаяния, так и верный признак, что литература – мелкая.
Нет, эти освобожденные литераторы – одни бросились в непристойности, и даже буквально в мат, и обильный мат, – как шкодливые мальчишки употребляют свою первую свободу на подхват уличных ругательств. (Как сказал эмигрант Авторханов: там это писалось на стенах уборных, а здесь – в книгах.) Уже по этому можно судить об их художественной беспомощности. Другие, еще обильнее, – в распахнутый секс. Третьи – в самовыражение, модное словечко, высшее оправдание литературной деятельности. Какой ничтожный принцип. “Самовыражение” не предполагает никакого самоограничения ни в обществе, ни перед Богом. И – есть ли еще что “выражать”? (Замоднело это словечко уже и в СССР.)
А четвертым знаком ко всему тому – выкрутасный, взбалмошный, да порожний авангардизм, интеллектуализм, модернизм, постмодернизм и как их там еще. Рассчитано на самую привередливую “элиту”…
…Так вот это буйное творчество сдерживала советская цензура? Так – пуста была и трата сил на цензурный каток, коммунисты–то ждали враждебного себе, противоборствующего духа.
И почему же такая требуха не ходила в самиздате? А потому что самиздат строг к художественному качеству, он просто не трудился бы распространять легковесную чепуху.
А – язык? на каком все это написано языке? Хотя сия литература и назвала сама себя “русскоязычной”, но она пишет не на собственно русском языке, а на жаргоне, это смрадно звучит. Языку-то русскому они прежде всего и изменили (хотя иные даже клянутся в верности именно – русскому языку).
Получили свободу слова – да нечего весомого сказать. Развязались от внешних стеснений – а внутренних у них не оказалось. Вместо воскресшей литературы да полилось непотребное пустозвонство. Литераторы – резвятся. (Достойным особняком стоит в эмигрантской литературе конца 70-х Владимир Максимов.) В другом роде упадок, чем под большевицкой крышкой, – но упадок. Какая у них ответственность перед будущей Россией, перед юношеством? Стыдно за такую “свободную” литературу, невозможно ее приставить к русской прежней. Не становая, а больная, мертворожденная, она лишена той естественной, как воздух, простоты, без которой не бывает большой литературы.
Да им мало – расходиться по углам, писать, затем свободно печататься, – их потянуло теперь на литературные конференции (“праздник русской литературы”, как пишет нью–йоркская газета), пошумней поглаголить о себе и смерить свои растущие тени на отблеклом фоне традиционной русской литературы, слишком погрязшей в нравственном подвиге, но, увы, с недоразвитым эстетизмом, который как раз в избытке у нынешних. По наследству ли от ССП они считают: чем чаще собираться на пустоголосье литературных конференций, тем больше расцветет литература? Прошлой весной собирали сходку в Лос–Анджелесе, близ Голливуда, этой весной – в Бостоне. И все их возглашения: что подлинная культура ныне – только в эмиграции, и что “вторая литература” Третьей эмиграции и есть живительная струя. (Второй тупик Пятой линии…) А Синявский и тут не удерживается от политической стойки: опять – о “пугающей опасности русского национализма”, верный его конек много лет, почти специальность; еще и с лекциями об этой пугающей опасности колесит ведущий эстет по всему миру.
Но вот ужасная мысль: да не модель ли это и будущей “свободной русской литературы” в метрополии?..»
Касаясь процессов, идущих в писательской среде, остающейся за «занавесом», Александр Исаевич вспоминал: «Тому, кто на себе перенес невылазные десятилетия советской жизни, не может не казаться дивным, чудным – одно только несомненное оживление общественного настроения, вот это тепленье и всплески надежд, эта первая возможность говорить и писать гораздо шире, чем было прежде обрубаемо, и с захватным интересом читать заклятые газеты (в мое время и в руки не брали их, только подписывались по принудительной разверстке), и делать даже самостоятельные общественные шаги, выступать и даже объединяться без направляющей руки парткома! Так и пишут [М. М. Рощин]: нетерпение овладело всеми – больше! дальше! – и страх, что вдруг все рухнет назад в единый миг, – «ведь до сих пор ничего не сделано, одни слова!», «неужели наш народ не заслужил лучшего?!», «мы уже ошиблись однажды, ограничившись полумерами» (при раннем Хрущеве). А в провинции – еще ведь и этого воздуха нет. А нравы – все продолжают гибнуть, а земля – все так же без хозяина, а промышленность все так же работает вхолостую, «на вал», и в магазинах все так же ничего. – Навстречу вспыхнувшей жажде к нашей затоптанной скрытой истории – многомиллионно хлынули коммунистические поделки – М. Шатров, А. Рыбаков: все беды потекли не от лучезарного Ленина, о нет, не от революции, не от уничтожения крестьянства, – но от какого-то злокозненного перелома при убийстве Кирова. Поскорей, поскорей закрепить в людях эту ложь! Идеолог Лигачев одергивает: «Против фальсификации нашего славного прошлого!» И необычные публикации умерших, по полвека запретных писателей – и тут же окрик: «запашок литературного некрофильства», не печатать! это «останавливает современный литературный процесс»! И узнаем, что новая Третьяковская галерея построена дурно, не годится, во МХАТе – раскол на две труппы, а классическая музыка убыточна. Еще бы! Ведь Железный Занавес не давал перейти с Запада ничему хорошему, а рок-н-ролл и западные дешевые моды – под себя пропускал, и вот уже советское телевидение заискивает перед тем же кошмаром, ускоряя сколачивание каких-то диких орав беспамятной молодежи, будущих уничтожителей…
