Елена Семёнова – Хроника Антирусского века. Т.4. Три России во всемирной войне (страница 6)

Особенно ярко проходит грань между литературой русской и советской на примере Михаила Шолохова. «Тихий Дон» – это, безусловно, русская литература. А, вот, «Подлинная целина» – классика литературы советской. Доныне идут споры, являлся ли Шолохов автором «Тихого Дона»? Или же отправной точкой для романа стали попавшие в его распоряжение наброски Федора Крюкова? Последняя версия кажется достаточно убедительной. И, кстати, она не «обнуляет» таланта Шолохова. Ибо для того, чтобы на основании черновиков, которые по объективным причинам (ранняя смерть Крюкова) могли послужить лишь для первых частей романа, развернуть столь масштабную эпопею, нужно иметь серьезный талант и трудоспособность. В случае если крюковская версия верна, мы имеем дело с лежащей в основе романа дореволюционной литературой, традицией. Если же Шолохов автор единственный, то должно признать это чудом (такое тоже случается) и… ужаснуться, какой же чудовищной была советская система, что такой дивный талант сумела сломать и довести до уровня лживо-пропагандистской «Поднятой целины», несовместимой, между прочим, с письмами самого автора об ужасах коллективизации! И ведь ничего, сколь-либо близкого по уровню «Тихому Дону», уже никогда не вышло из-под пера прожившего долгую жизнь Михаила Александровича…

Итак, что же такое литература советская? Это, в первую очередь, литература, следующая «передовому учению», литература, в основе которой лежит основополагающий принцип собственно советской литературы – социалистический реализм. Плакат, пропаганда, агитка (подчас вовсе не лишенная таланта) – это и есть настоящая советская литература. Пролетарские поэты, которых старательно взращивали, чтобы они заменили «есениных» – это советская литература. Также к советской литературе должно отнести писателей, ставших идеологической обслугой партии, всецело принявших большевистский строй, служивших ему и соучаствовавших его преступлениям: Максим Горький, Алексей Толстой, Маяковский… Сочинения Горького большей частью (не считая ранних произведений) являются чистым «соцреализмом». Т.е. агитацией и пропагандой, причем исключительной по своей тотальной лживости и озлобленности. Антилитературой. «Хождения по мукам» Толстого также не имеют отношения в настоящей литературе. Они начинались, как таковая. Первым томом, написанным в эмиграции. А затем, по возвращении в СССР, литературу заменил соцреализм с беспардонной пропагандистской ложью и пошлым электрофикационным «хэппи-эндом». Да, был «Петр Первый», созданный в угоду Сталину, но при том ставший действительно достойным историческим романом.

История могла бы стать выходом для «красного графа», как стала она таковым для летописца Золотой Орды Василия Яна, но слишком разны были два писателя. Между тем, пример Яна свидетельствует о том, что даже в условиях тоталитаризма можно жить не во псах и работать не на потребу. И поскольку пример сей поучителен, то следует сказать о нем подробнее.

Советскому читателю не могло бы и в голову прийти, что автор романов о татарском нашествии «в прошлой жизни» писал, к примеру, следующие стихи:

На месте прежних русских ратей

Царит один латышский полк.

Ликует банда красных братий,

И голос совести замолк.

Вся Русь в крови, в огне пожаров,

И мчится бешено вперед,

Влача израненный народ

Под хохот пьяных комиссаров.

Василий Григорьевич Янчевецкий, колчаковский офицер и сталинский лауреат, родился в 1875 г. Окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, служил в канцелярии начальника Закаспийской области в Ашхабаде, много путешествовал, сотрудничал с русской разведкой и даже получил два ордена за свою службу. Во время Русско-японской войны он был военным корреспондентом Петербургского телеграфного агентства, затем служил в Переселенческом управлении Туркестана в Ташкенте. В 1907 г. Янчевецкий вернулся в столицу. Здесь он преподавал латинский язык в 1-й Петербургской гимназии и создал один из первых скаутских отрядов «Легион юных разведчиков», переняв английский опыт организации подобных подростковых организаций.

В 1911 г. МИД России отправил Василия Григорьевича под видом корреспондента в Персию, где он встречался с Мохаммедом Али-шахом, которого Петербург поддерживал в борьбе за престол. Через год Янчевецкий уже служил в Константинополе, где вплоть до начала войны собирал сведения о внутренней и внешней политике Энвер-паши, прежде всего о его контактах с Германией.

В годы войны ввиду неудач на Румынском фронте Василий Григорьевич был командирован в Бухарест. Здесь он познакомился с полковником М.Г. Дроздовским и был причастен к формированию его отряда, который затем ушел на Дон.

Возвращаясь в Россию вместе с детьми после октябрьского переворота и краха остатков русской армии, Янчевецкий оставил заграницей жену, известную певицу Ольгу Петровну Виноградову-Янчевецкую. Воссоединиться семье так и не удастся, и Ольга Петровна скончается в Белграде, намного пережив мужа…

«…В революцию захотелось народу из-под отцовской опеки выйти… – писал будущий сталинский лауреат. – Вильгельм нам прислал Ленина, Троцкого… Собственную избу свою мы сожгли, а новой не построили… Для того, чтобы ввести «новый строй» – надо изгнать из России всех проходимцев, чтобы в родной избе мы сами были хозяева, мы – русские люди, и были бы мы все братьями».

Изгонять проходимцев Василий Григорьевич отправился в Сибирь, где был назначен исполняющим должность начальника Осведомительного отделения канцелярии Министерства народного просвещения. Среди прочей работы он выпускал ежедневную фронтовую газету «Вперед», типография и редакция которой располагалась в железнодорожных вагонах. Девизом издания был призыв – «Верьте в Россию». На ее страницах редактор публиковал среди прочего свои стихи.

«Большевики обещали воюющим мир, безработным труд и всем – даровую землю. Но они отогнали насильно рабочих из фабрик в красную армию, подняли войну внутри страны, разорили крестьян и дают много земли только на кладбищах», – разъяснял Янчевецкий читателям суть большевистского режима. «Придет наш день – день возмездия и расправы, и мы будем точно знать, кому нужно было издеваться над православием, истреблять русскую интеллигенцию и священников… - заявлял он. – Мы желаем, чтобы в этот день русский народ был неумолим и безпощаден, как судьба».

Оставаться на произвол красных при отступлении колчаковцев Янчевецкий не собирался. Вместе с детьми он в редакционном вагоне следовал за армией. Однако поезд, к которому была прицеплена теплушка газеты «Вперед!», был взорван на станции в Ачинске. В итоге Василия Ян остался в подъяремной России. Но даже здесь опытный разведчик сумел «прикрыться» романами о Чингиз-хане и Батые, а сам потаенно сочинял пьесу под названием «Орлы на погонах». Главным героем этой оставшейся неоконченной и легко могшей стоить автору жизни в случае обыска вещи был адмирал Александр Васильевич Колчак.

…Но час пробил, – и попрана присяга.

Герой не вправе голову склонить:

Он был слугою спущенного флага

И будет верность Родине хранить…

Шумит толпа разнузданных матросов,

На вид спокоен смелый адмирал,

Он ждет без страха дерзостных вопросов.

Он знает: час решительный настал!..

Со всех сторон, как в стужу волчья стая,

Желая справить свой кровавый пир,

Подходят ближе, медленно ступая,

Они туда, где ходит командир…

– «Извольте сдать команду, чин и шпагу!

Нам царь не царь, и вы не адмирал.

Учтя всю вашу доблесть и отвагу,

Так повелел наш флотский трибунал!..»

…

Колчак стоял в спокойствии бездушном;

Окинув взглядом палубу и порт,

Он кортик снял и жестом равнодушным

Переломил и вышвырнул за борт…

Толпа стояла в сумрачном смущенье

И расступалась медленно пред ним,

А Севастополь, бурный в отдаленье,

Стелил пожара будущего дым…

Русская литература в СССР была литературой подъяремной России. Это и Пришвин с его отважно ведомыми и хранимыми дневниками, беспощадно фиксирующими и называющими своими именами все происходящее в оккупированной большевиками стране, Пришвин, чья жена была активной прихожанкой истребляемой «катакомбной церкви», не признававшей политику митрополита Сергия (Страгородского)… Это и Паустовский, ушедший в лирику, в которой чуткий эмигрант Борис Зайцев угадывал недосказанность, невозможность подъяремному автору развернуть во всей полноте правдивую картину жизни, довести до конца некую мысль, образ… Это, конечно, Евгений Шварц. Несмотря на еврейское происхождение, он всегда чувствовал себя русским. Некогда бабушка привела его в храм. «Когда я принял Причастие, то почувствовал то, чего никогда не переживал до сих пор, - вспоминал писатель. – Я сказал бабушке, что Причастие прошло по всем моим жилочкам, до самых ног. Она ответила, что так и полагается. Много спустя я узнал, что дома она плакала. Она увидела, что я дрожал в церкви, – значит, Святой Дух сошел на меня».

С началом Великой войны студент юридического факультета вступил в армию добровольцем. С началом войны гражданской прапорщик Шварц добровольно вступил в отряд полковника Покровского и вместе с ним выступил в поход, доблестно дрался с большевиками, а по соединении отряда с наступающей на кубанскую столицу армией Корнилова стал участником Ледяного похода, Первопоходником. В память о службе в Белой армии у него остался знак участника Ледяного похода, с которым в советской стране пришлось расстаться, и страшный тремор рук – последствие тяжелой контузии в одном из боев. Из-за нее он принужден был выйти в отставку и обратиться к занятиям сугубо мирным – сперва театру, затем литературе…